Владимир Пеняков – Частная армия Попски (страница 64)
Этот молодой человек в идеальной форме с портупеей Сэма Брауна и прочими аксессуарами уточнил:
– Вы хотите поговорить с командиром?
– Так точно, только что пересек пустыню, выйдя из расположения Восьмой армии, и хочу доложить. Я всегда докладываю штабу армии, когда возвращаюсь из пустыни. Да, я хотел бы побеседовать с вашим начальником. Вот мои документы, если они нужны.
Я протянул предписание, выданное мне подполковником Прендергастом в Швейрифе, где передо мной ставилась задача наносить урон противнику по своему усмотрению и согласно своему плану на занятой врагом территории севернее Маретской линии (ну или что-то в этом роде). Капитан уставился на меня с недоумением, удивлением и отвращением.
– Вы хотите говорить с моим командиром в таком виде?
Наш диалог был слишком восхитительным, чтобы происходить на самом деле. Внутренне настроившись, я внимательно фиксировал каждую деталь разговора, чтобы потом записать.
– А в каком виде, по-вашему, я должен с ним говорить? Скажу вам правду, у меня нет ничего другого. Я только что провел три месяца в пустыне, почти пять тысяч километров ехал из Каира на джипе. А после одного недоразумения с «мессершмиттами» нам пришлось пройти свыше двухсот сорока километров пешком. Так что, пожалуйста, будьте хорошим мальчиком и организуйте мне аудиенцию прямо сейчас.
Тут он оказался бессилен что-либо возразить и, прихрамывая, отправился в вагончик командира.
Меня представили, я молодцевато отсалютовал (не зря заставил Уотерсона, бывшего полкового старшину королевских гвардейских драгун, меня помуштровать) и вытянулся по стойке смирно. Старший офицер, нисколько не сомневаюсь, отличался недюжинной храбростью, но, к несчастью, смахивал на кролика, да и вел себя соответствующе. Я стоял навытяжку, а он сидел, уткнувшись носом в стол, и, не поднимая глаз, заметил:
– Я так понял, у вас возникли трудности с обмундированием.
Затем он перевел взгляд на меня. В его выпученных глазах и поджатых губах читались боль, отвращение и тревога. Канитель с формой изрядно меня утомила.
– Никоим образом, сэр. Ваш капитан, должно быть, неверно понял меня, сэр. Эту форму я надеваю, когда докладываю командующему Восьмой армией, сэр!
– Ну а чем я могу быть вам полезен? – кротко спросил Кролик.
– Я хотел бы выполнить приказ, который сейчас лежит у вас на столе, сэр. Это, как вы убедитесь, дело, в общем-то, неотложное. В результате действий противника я потерял большую часть машин и оборудования, и в данный момент мое соединение не в состоянии выполнять боевые задачи, сэр. Я уверен, что генерал Монтгомери будет крайне вам благодарен, сэр, если вы отдадите распоряжение Второму американскому корпусу переоснастить мой отряд, сэр. Я установил, что все необходимое мне имеется на их складах в Тебессе. Нужно лишь одно – ваш приказ, сэр.
Жаловаться на Кролика было бы нечестно с моей стороны. Он больше не спрашивал ни о чем и обеспечил мне всё, в чем я нуждался. Нас приписали ко 2му корпусу для переоснащения и снабжения, при этом мы не подчинялись ему оперативно. Отчитываться нам полагалось перед командованием 8-й армии: предполагалось, что мы вернемся под ее подчинение, как только две армии соединятся.
8-ю армию в Северной Африке не то чтобы любили. Но она пользовалась высоким авторитетом, и я бы сказал, что все с нелегким сердцем признавали: без ее вмешательства на Тунисском театре военных действий 1-я армия, немногочисленная и все еще недостаточно подготовленная, не сумела бы добиться решающего перевеса или хотя бы просто выстоять под натиском противника, если бы он перешел в наступление.
Полковник Майерс и майор Монтгомери, начальник мастерских, увлеченно нам помогали. Оба были новичками на войне и не имели опыта: в нашей маленькой команде они увидели отражение своих романтических грез, и мы стали для них, как ни стыдно в том признаваться, любимыми избалованными детьми.
По поводу нашего оснащения четких предписаний не существовало и никакого списка необходимого оборудования тоже не было. Так что мы просто брали из предложенного все, что могло, как мы думали, нам пригодиться. Штаб 2го корпуса официально выделил нам два джипа, один из которых предназначался персонально для Майерса, а за второй мы отдали ящик виски. В армии США на тот момент действовал сухой закон, а мы покупать спиртное могли, поэтому я и Юнни проехали почти двести километров до Константины, где находился ближайший магазин NAAFI. Я отправился туда первым и рассказал душещипательную историю, которая принесла мне ящик виски для командира PPA; Боб Юнни, лжец еще более изворотливый, заработал два ящика для заместителя командира «1‐го истребительного батальона». С такой добычей мы стали популярны среди наших американских друзей и обнаружили, что нам есть чем расплатиться за все оказанные нам услуги.
Мы обменяли пистолеты-пулеметы STEN на американские карабины, а немецкий «люгер» сержанта Уотерсона – на пару спаренных установок скорострельных пулеметов Браунинга 30‐го калибра, снятых со слегка поврежденного на аэродроме в Юк-ле-Бен истребителя «лайтнинг».
Я избавился от устаревших и неудобных Vickers-K, заменив их ленточными «Браунингами», отличным оружием, которое редко клинило, легко обслуживалось и почти не боялось песка и грязи. На джипах я установил пулеметы 30‐го и 50‐го калибра. Более тяжелые из них вполне могли справиться с бронемашинами – совершенно необходимое качество, как подсказывал горький опыт, полученный в вади Земзем. В дальнейшем я убедился, что низкий и проворный джип, вооруженный пулеметами 50‐го калибра, – крайне достойный противник для медлительной и полуслепой бронемашины или даже легкого танка.
Еще я уговорил 2-й корпус одолжить нам базуку – противотанковое оружие, которое они только что получили для испытаний, – и обязался дать им отчет, как она себя покажет в боевых условиях.
Американцы поработали очень плодотворно: мы въехали в Тебессу толпой беженцев, а всего через девять дней уже обзавелись пятью джипами, оснащенными пулеметами, и целым арсеналом личного оружия. Настало время выдвигаться в рейд на аэродром близ Бурдж-Феджадж, в шестидесяти четырех километрах к северу от Маретской линии, – цель, указанную нам командованием 8-й армии. Под натиском немцев американцы оставили Гафсу, Фериану и Таузар, так что нам пришлось двинуться по объездной дороге через Метлави, маленький французский городок, состоящий из вилл и садов, жители которого преимущественно были заняты в добыче фосфатов. Там я, к своему смущению, пожал плоды славы, когда юная светловолосая француженка, закричав: «
Затем мы просочились между Кризом и Таузаром, которые теперь находились в руках противника, и сто тридцать мучительных километров ехали по классическому тунисскому бездорожью между безлюдными северными окраинами Шотт-Джерида, Эль-Феджаджем и острыми зубчатыми скалами Джебель-Аскера, чтобы в итоге обнаружить на летном поле только пять самолетов. Уничтожив их, мы тем же тяжелым путем вернулись на базу, по дороге увидев, как оазис Тамерза обороняет деморализованный батальон Французского иностранного легиона: ноющие солдаты безо всякой дисциплины, у которых не хватало духу даже выставить ночные караулы. Спиртного им не выдавали, так что они ходили угрюмые и вяло ругались между собой.
В горах над Тебессой нам встретились части 1-й американской танковой дивизии, двигавшиеся на север к Кассерину. Сотни их машин превратили дорогу в месиво; один из наших джипов, взятый на буксир из-за треснувшего поддона картера, медленно начал сползать с обочины, когда мы встали в пробке. Удержать его никак не получалось, и нам пришлось, спешно отцепив трос, беспомощно наблюдать, как машина по склону скатилась в глубокий овраг. Весь февраль и март в Тебессе мы вязли в грязи. Если не шел дождь, то падал снег, который мгновенно таял. Даже берега Шотт-Джерида не так удручают, как алжирское высокогорье зимой.
В Тебессе царил переполох. Фон Арним в ходе наступления выбил из Гафсы 2-й корпус, а затем, собрав еще больше артиллерии и танков, ударил по позициям американцев в Кассерине. Для корпуса складывалась не самая благополучная ситуация. Его танковым дивизиям, впервые вступившим в бой, пришлось оставить свои позиции, а часть танков попала в руки противника, который незамедлительно использовал их против бывших хозяев.
24 февраля в три часа ночи меня разбудил стук в окно: я отворил, и в комнату влез закутанный в плащ капитан Ревийон. Некоторое время назад мы договорились обмениваться разведданными (официально он передавал их только французскому генеральному штабу) – фактически соглашение вышло односторонним, поскольку получал я многократно больше, чем сообщал. У Ревийона (он же Бланшар, он же де Ланнек – его настоящего имени я так и не узнал) шпионы были повсюду. Задолго до войны он взял под крыло итальянского мальчишку, чьи родители, бедные крестьяне, поселившиеся в Тунисе, умерли от холеры. Ревийон устроил парня в хорошую школу (за счет секретного фонда французской военной разведки), а когда тот окончил учебу, пристроил на работу в контору какой-то тунисской компании, нашел способ впутать его в неприятную историю с растратой, спас от суда и с тех пор держал в подчинении под угрозой тюрьмы. В нужный срок по наущению Ревийона этот слабовольный парень, достигший призывного возраста, записался добровольцем в итальянскую армию в Триполитании. Умный, образованный, бегло говоривший помимо итальянского на французском и арабском, он неукоснительно соблюдал инструкции коварного Ревийона и вскоре перешел на секретную службу в итальянском штабе. Оттуда он регулярно отправлял Ревийону через тайных связных копии важных документов, которые ему доводилось перепечатывать или подшивать в архив. Если к ним нельзя было получить доступ по службе, вечерами ему приходилось выуживать бумаги из штабных сортиров: бережливые итальянцы не сжигали выброшенные документы, а использовали вместо туалетной бумаги (сейчас на моем столе лежит документ, добытый таким образом, отмытый и проглаженный; о его содержимом я расскажу в конце этой главы).