Владимир Пеняков – Частная армия Попски (страница 101)

Чтобы проверить партизан в деле, я поручил им самое неприятное задание из всех возможных: ночью, пока мы спим, охранять нас и наши джипы. Они так старательно исполнили мой приказ, что я проникся к ним доверием, распределил их по группам и каждую закрепил за одним из наших отрядов. Я старался использовать их для обороны, но вовсе не из-за нехватки у них навыков наступательных действий. Не хотелось отправлять их на задания, где они рискуют попасть в плен: я всегда помнил, насколько по-разному немцы обращаются с военнопленными британцами и с захваченными партизанами. Итальянцы с удивительным хладнокровием шли на риск унизительной и мучительной смерти, которой даже мы предпочли бы избежать. Их воля сражаться была куда более пламенной, чем у нас. В основе их решимости лежали чувство ненависти и жажда мести, базовые человеческие переживания, которые в нашей жизни играли лишь незначительную роль. Партизаны сражались в родных деревнях за свои дома, разграбленные не только иноземным захватчиком, но и домашними предателями, фашистами Муссолини, к которым партизаны, естественно, относились с крайним отвращением. В последние месяцы ими двигало еще и острое желание восстановить социальную справедливость на родине и установить новую власть, когда страна наконец освободится от ненавистной тирании. Хотя они не забывали о важности победы над немцами, в сущности, их война была гражданской. А мы, напротив, несколько лет находились за пределами родной страны, воюя в чужих краях, и, хотя наши близкие тоже страдали от ударов врага, им угрожали безликие бомбардировки, а не прямое насилие головорезов с автоматами. Так уж устроены человеческие чувства, что гибель близких, раздавленных рухнувшим домом, нам вынести легче, чем осознание, что какой-то наглый фельдфебель грязными лапами волок их к месту жестокой казни. Мы видели это странное несоответствие и в поведении самих итальянцев, которые покорно, как волю рока, воспринимали страшные разрушения от наших бомбардировок, но тряслись от ярости, когда их дома грабили немецкие мародеры.

Несмотря на это, не надо думать, что партизаны были кровожадными фанатиками: эти жизнерадостные и доброжелательные люди быстро стали для нас хорошими товарищами. Каждый из наших патрулей восхищался и гордился своими итальянцами, мы хвастались друг перед другом их подвигами и хитростями. Партизаны, в свою очередь, перестали считать нас людьми высшего сорта, они шутили и дурачились со своими английскими товарищами абсолютно на равных, как водится у солдат, сражающихся на войне плечом к плечу.

Нам предстояло воевать в промокшей от дождей и полузатопленной Пинета-ди-Классе (сосновом бору, где когда-то гулял Байрон) и песчаных дюнах вдоль побережья. Не самая радужная перспектива на фоне несбыточных надежд гнать немцев до самых Альп, но, хоть мы и числились в составе «армии Портера», которая действовала на нашем левом фланге, по сути, остались хозяевами сами себе, и наши люди спокойно занимались своим делом – истреблением немцев в лесах. Полковник Портер, чьим именем прозвали группировку танковых и артиллерийских полков, которыми он командовал во время сражения за Равенну, был одним из самых выдающихся командиров среди кавалерийских офицеров, сделавших карьеру в годы войны. В своем подразделении, 27‐м уланском полку, он применял нетрадиционные и творческие приемы подготовки, которые сделали его полк самым успешным бронетанковым соединением союзников в Италии. Он помогал нам, когда мы просили, но в остальном оставил нам полную свободу действий в нашем секторе. Я многое узнал от него о том типе войны, который для меня еще оставался во многом неизвестным.

В нашем лесу было неплохо. Под его надежной защитой мы перебрасывали джипы через затопленные низины на неожиданные позиции, и вскоре немцы забеспокоились. Мы оттеснили их с рубежей, на которых они стояли в момент нашего появления, и теперь, удобно расположившись посреди лесополосы, решили попробовать обойти противника с фланга, высадившись выше по побережью. Для этого мы грузили джипы на «утки», одну из которых специально оборудовали краном, и ночью отчаливали от берега в нашем тылу. Если требовалось преодолеть слишком большое для тихоходных амфибий расстояние (их скорость в воде не превышала и девяти километров в час), мы загоняли их в десантные боты. Добравшись до нужной точки на берегу, мы спускали «уток» с джипами в море и прямо на них выбирались на сушу. Так мы избегали необходимости причаливать к берегу на кораблях, которая привела к катастрофе в устье Тенны. Преодолев полосу прибоя, мы спускали джипы на землю и отправлялись на дело. Пустые «утки» уходили в море и с помощью хитрого маневра въезжали по аппарелям в десантные боты. Главным экспертом по такого рода операциям стал у нас сержант Портер: он любил воплощать в жизнь разные фантастические схемы, подолгу работал над каждым проектом, а доведя его до совершенства, демонстрировал с мальчишеской улыбкой и ослепительной уверенностью. И мы все удивлялись, как на самом деле всё оказывалось легко.

После долгих тренировок мы считали, что неплохо освоили сложную технику высадки, и все же однажды ночью я крепко влип, перегоняя две пустые «утки» от места высадки на вражеском берегу обратно к нам в тыл. Поскольку расстояние составляло примерно пятнадцать километров, я решил, что амфибии дойдут своим ходом. Вышли в сумерках: предстояло сначала двенадцать минут жаться к берегу, затем идти в открытое море, на двадцать минут взяв курс строго на восток, потом семьдесят пять минут идти курсом сто семьдесят градусов по магнитному компасу, наконец повернуть строго на запад – и через несколько минут мы должны были оказаться на пляж в Чезенатико. Стоило нам выдвинуться, как на море опустился густой туман – и ведомая «утка» села на илистую мель, а следом застряла и моя. Мы провозились с четверть часа, прежде чем снялись, и я повернул сразу в открытое море. Чтобы мы не потерялись в тумане (второй «уткой» управляли два водителя из тылового обеспечения, не очень опытных в морской навигации), я снизил скорость до значения, которое мог оценить лишь приблизительно. Таким образом, все мои расчеты сбились. Решив, что уже достаточно углубился в море, я повернул на юг. До тех пор погода стояла безветренная, но тут налетел шквал, и через несколько минут волны вокруг разогнались до барашков. Даже на спокойной воде «утка» с ее крошечным пером руля вихляет градусов на тридцать, и, чтобы держать курс, нужно постоянно наваливаться на руль. А уж при свежем ветре держать нос против него стало практически невозможно. Из-за брызг и дождя мы вымокли до нитки, а ручной компас, единственный прибор, по которому я мог сверяться с курсом, запотел. Я передал руль бойцу и нырнул под приборную панель в поисках хотя бы клочка сухой ткани, чтобы протереть компас. Хотя я дал команду держаться против ветра, но то ли он меня не расслышал, то ли повернул руль не туда, потому что через секунду нас развернуло бортом к волне и мы стали черпать воду. Мы едва не потонули, прежде чем вновь приняли нормальное положение, а вторая «утка» за это время исчезла из виду. Любые предосторожности стали излишни, мы включили фары и с облегчением увидели, что второй экипаж сделал то же самое и находится в полукилометре впереди. Они оказались более умелыми моряками, чем мы, и не сбились с курса. Два часа мы дрейфовали, стараясь держаться против ветра с двигателем, тарахтящим на самом малом ходу. Без компаса я даже не представлял, откуда теперь дует ветер, и лишь догадывался, что мы движемся к побережью Далмации. В любом случае, делать было нечего: на любом другом курсе мы неминуемо пошли бы ко дну. Затем ветер внезапно стих, и, несмотря на волны, управляемость немного вернулась, а я смог заняться компасом и протереть его. По какому-то чудесному совпадению – свою «утку» я вел полностью наугад, – наши колеса коснулись дна меньше чем в полутора километрах от той точки на побережье, в которую мы направлялись.

После этого приключения я обзавелся настоящим судовым компасом и распорядился наварить на наши «морские утки» перья руля побольше.

Успешные высадки позволили нам обходить немцев с фланга, когда они пытались закрепиться на протоках, пересекавших лес. Таким образом мы вытеснили их оттуда на открытую равнину, откуда уже виднелась Равенна. Они так и не поняли, как нам удалось выйти к ним в тыл, считая, что все еще держат под контролем полосу прибрежных дюн. Однажды под вечер немецкий дозор под командованием лейтенанта забрел прямо в лагерь патруля «R», расположившийся в ложбине. В полном составе их взяли в плен, а офицера отправили в мой штаб на реке Савио. Он производил впечатление тщеславного человека, типичного прусского офицера, так что я принял его с церемонной учтивостью, которая заставила его полностью капитулировать. Мы говорили по-французски, которым он отлично владел.

– В силу превратностей войны вы попали в плен. Не окажете ли вы мне честь отобедать со мной?

Иван, хмурясь и в душе негодуя, подал нам роскошный обед с большим количеством выпивки. Мой гость, фанатичный мелкий нацист, сурово вымуштрованный своими хозяевами, опасался, что его будут унижать и попытаются обмануть. Вместо этого его приняли как джентльмена, чего он абсолютно не заслуживал, да еще и офицер высокого (для него) ранга пригласил к обеду. Тщеславие вскружило ему голову, и он запел пуще любого другого пленного, с которыми мне приходилось иметь дело, – так, что не заткнешь. К моменту, когда он, кланяясь и рассыпаясь в благодарностях за «корректное отношение», наконец вернулся в свою камеру, я знал об укреплениях Равенны не меньше, чем он сам. А еще я узнал, что немецкая армия, несмотря на свое отступление в России, во Франции и в Италии, не понимает, что терпит поражение. Она держится на неколебимой вере в секретное оружие Гитлера и, как мне показалось, собирается драться до последнего.