Владимир Печенкин – Поиск-82: Приключения. Фантастика (страница 58)

Взгляд лейтенанта потеплел, но тут же наполнился некоторым превосходством — несерьезно это, чтобы мокрые носки стали поводом для беспокойства. Все же он чувствовал себя как бы хозяином, а Кулагина гостем, поэтому предложил:

— Зайдем сюда, обсушитесь, — показал на дом, возле которого остановились. — Здесь Демин жил. Я как раз с хозяйкой хотел поговорить, кое-что выяснить.

Дверь оказалась запертой, на стук никто не откликнулся.

Они прошли через весь двор к низенькой мазанке, убого смотревшей на божий мир кривым глазом единственного оконца. Здесь и обитал совсем еще недавно Демин. Дощатая, обитая изнутри рваной клеенкой дверь тяжело повернулась на петлях. Пахнуло погребным холодом, плесенью — нежилым. Тусклый свет лампочки под потолком еле пробивался сквозь многомесячный слой пыли. Кулагин не решился присесть и выжать носки — так отталкивающе грязны были и колченогий засаленный табурет, и серое с выбитым ворсом одеяло на железной облупленной койке.

— Вот второй раз стою и думаю: на что ему была потребна та жизнь? — сказал Бутенко. — Неужели только для того, чтоб, наглотавшись вина, дуреть одному в этой конуре? И так каждый день.

— Пытаешься понять, в чем смысл жизни, даже такой, искалеченной?.. — с грустью спросил Кулагин. — Да, такие мысли всегда приходят в голову, когда встречаешься со смертью лицом к лицу.

Они вышли. Кулагин, под впечатлением увиденного, заметил, что смерть всегда ошеломляет, потому что, столкнувшись с ней, человек вдруг осознает — придет и для него этот час. Хорошо, что думает он так недолго, ибо не может представить, что его не будет. Умом он, конечно, понимает, что умрет, но осознать это дано не каждому. Природа поступила мудро, заложив в нас такой охранительный психологический парадокс, иначе, возможно, исчезла бы радость жизни и желание продолжать свой род...

Бутенко вежливо слушал, посматривал с сочувствием на посиневшее лицо Андрея Емельяновича. И вдруг бесцеремонно прервал его рассуждения о бренности жизни.

— Обогреться вам надо, — решительно заявил он. — Зайдем сюда, — и свернул в сторону крепкого дома с резными наличниками. — Кстати, я кое-что уточню.

Однако погреться Кулагину не удалось. На крыльце гремела ключами рослая женщина с неприветливым лицом.

— Дарья Семеновна, добрый день! — наигранно бодро крикнул Бутенко. — Зайти к вам по делу можно?

— Знаем ваше дело, — буркнула мрачная Дарья Семеновна, не оборачиваясь. — Опять небось пришел насчет жильца выспрашивать. Человек после операции лежит, а вы все ему покоя не даете. Нехорошо так, не по-божески.

— Да я только хотел узнать, когда его выпишут, — смутился Бутенко.

— Когда надо, тогда и выпишут. Я не доктор, не знаю, — Дарья Семеновна защелкнула последний замок. — Иди, милый, с миром. Некогда мне, в больницу передачу несу. Сказать, что ль, жильцу, что ты приходил?

— Не стоит, пожалуй. Зачем волновать человека, — вздохнул Бутенко и покосился на Кулагина.

— Хозяйка Крошкина, — объяснил он, когда отошли.

— Я догадался, — Кулагин равнодушно кивнул. Ему уже было все равно: Крошкин ли, Демин ли; ноги онемели, утратили чувствительность.

Завернув за угол, Бутенко показал Кулагину на большой под шатровой крышей дом, который прямо-таки кичился благополучием владельца. Об этом говорили и фасад, отделанный светлой еловой планкой, и бетонная ограда, и зеленые, выходящие на улицу ворота гаража, и резной флюгер на коньке.

— Розы Ивановны, завмагши, — сказал лейтенант многозначительно. — Кре-епко живет. С каких вот только доходов, интересно знать.

— Муж, наверное, старается, — сказал, ежась от сырого ветерка, Андрей Емельянович, которого сейчас доходы Розы Ивановны совершенно не интересовали.

— Му-уж? — протянул Бутенко. — Да их тут перебывало — по пальцам не сочтешь. Так сказать, временно исполняющих обязанности. Вот и Мишуня, говорят... Очень она его приваживала одно время; даже, пожалуй, больше, чем других, которые раньше были. А потом — словно нож между ними положили. Дела-а-а.

Он принялся размышлять вслух о привередливости современных женщин, вытекающей из чрезмерной самостоятельности; о капризах, причудах и вздорности, как следствиях этой самостоятельности, и умолк только, когда дошли до конца поселка. Дальше было поле, прочерченное редкой цепочкой телефонных столбов, которые где-то вдали, у горизонта, упирались в темную полоску леса. Безмятежную чистоту почти не просевшего здесь снега портила большая куча строительного мусора, увенчанная голубым эмалированным тазом без дна. Рядом с ней, огибая замерзшее болотце, на котором покачивался от ветра высохший камыш, бежала тропинка, как бы приглашая войти в крайний домик — небольшой, всего на два оконца по фасаду, но ухоженный, с недавно выкрашенной суриком крышей.

И тут разбитной лейтенант вдруг смущенно затоптался на месте и даже вроде бы стал заикаться.

— Вы, Андрей Емельянович, скажите... что инспектор, ладно? Вы, значит, инспектор... прописку, например, проверяете. Паспортный режим... Мою работу то есть. А я с вами, значит, по обязанности. Ладно?

Кулагин, недоумевая, кивнул головой. Ради получаса пребывания в тепле он согласен бы выдать себя за папу римского, не то что за инспектора милиции.

Постучав, они вошли в сени, и Бутенко принялся с неожиданной тщательностью вытирать о веревочный половичок свои забрызганные сапоги. Дверь распахнулась, на миг выглянула молодая женщина в халатике, который был едва запахнут на ее крупном теле; женщина испуганно ойкнула и исчезла, оставив дверь открытой. Выждав для приличия минуту, Кулагин и Бутенко вошли в небольшую, жарко натопленную комнату. Кулагин сразу почувствовал сонную истому; многострадальные ноги налились тупой тяжелой болью. Он двинулся было к печке, но, заметив, что лейтенант присел на табурет и, кряхтя, стягивает сапоги, тоже скинул туфли.

Женщина, уже успевшая надеть платье и подобрать волосы, выскочила с кошачьей плавностью из-за занавески. Ее зеленые глаза недобро блестели.

Бутенко вскочил с табурета.

— Ш-што, Леонид Матвеич, никак забыть дорожку ко мне не можешь? — сквозь зубы прошипела женщина. — Понапрасну ножки бьешь. Что было — забудь и не вспоминай. Твое время кончилось... Нечего было подлости всякие устраивать. Небось, когда Валю чуть в тюрьму не засадил, сердце от радости колыхалось: как же, убрал с пути соперника! Ан вышло наоборот. Только тогда я его и полюбила. А ты, милиция, остался при пиковом интересе.

Бутенко прошел к столу, опустился на стул, устало вытянув ноги с большими ступнями, в серых домашней вязки носках, грубо, по-мужски залатанных на пятках.

— Ох, Софья, — хмуро улыбаясь, сказал он, — не можешь ты без выкрутасов. Вечно все у тебя мыслится через любовь да через всякое ухаживание, ревность да поцелуи. Вроде людям больше и заниматься нечем. Пришли мы к тебе с товарищем... инспектором от чистой, так сказать, души...

— Знаю я вас, мужиков, — перебила она все еще яростно, но уже с меньшим напором, — знаю, зачем ваш брат к женщине ходит... Уж не сватать ли ты надумал? — В голосе ее прозвучала игривость.

Бутенко посмотрел на Софью с укоризной: зачем, мол, ворошить прошлое, растравлять старые раны. Уже не верилось, что был когда-то теплый вечер, желтые огни клуба позади, мягкая трава в саду, которая цеплялась за сапоги, жаркое дыхание рядом, шепот: «Ох, Ленечка, какой же вы сильный!» Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и прикусил губу.

— Вы, гражданка Актаева, свои шуточки бросьте, — сказал он противным служебным голосом и ужаснулся, понимая, что уже теперь-то путь в этот дом ему заказан. — Мы к вам по важному служебному делу, и попрошу соответствовать.

Лейтенант вынул из планшетки чистые листы бумаги, положил рядом шариковую ручку, как бы готовясь писать протокол и подчеркивая тем самым официальность своего присутствия.

— А мне все ваши дела до лампочки! — довольно непочтительно заявила Софья Актаева. — У меня свои дела! И вас я к себе в дом не приглашала.

Бутенко печально вздохнул.

— Будете вы, Соня, иметь за свой язык крупные неприятности. Вот товарищ инспектор подтвердит, — он умоляюще глянул на Кулагина.

Разомлевший в тепле, Андрей Емельянович, набычившись для солидности, важно кивнул. То, что происходило здесь, вряд ли имело отношение к ограблению захолустного магазинчика или смерти несчастного Мишуни. Извечная борьба мужчины и женщины, не то любовь, не то ненависть. Его это не касается.

— Так вот, гражданка Актаева, — продолжал приободрившийся лейтенант. — Спрашиваю вас со всей серьезностью: когда и при каких обстоятельствах видели вы в последний раз Валентина Шмакова?

Совершенно неожиданно Софья расплакалась. Слезы ручьями текли по ее нежно-белому, в голубых прожилочках на висках лицу, омывая редкие конопушки, и вся она была в этот момент такой беззащитной и беспомощной, что у Кулагина защемило сердце. Он встал, подошел к ней сзади, мягко ступая разутыми ногами.

— Ну что вы... Из-за чего плакать-то? Совершенно невинный вопрос. Для вас ничего обидного. Успокойтесь.

Она резко повернулась к Кулагину, и слезы, будто их и не было, вмиг высохли на ее глазах. Они смотрели зло и вызывающе.

— Ничего обидного?! Эх вы, инспектор! Да этому, — кивнула на Бутенко, — Валя Шмаков — что кость в горле. Не успокоится, пока не засадит. Один раз уж пытался, да не вышло, завод отстоял. Там небось понимают, какой Валя человек и какой кузнец. Был даже на доске Почета. А вот ваш сотрудник, участковый инспектор Бутенко, считает, что место Шмакову не на доске Почета, а за решеткой. И все из-за меня... Да, да, из-за меня, потому что я полюбила Валю. И он меня любит. А этот вот, — она с ненавистью глянула на вконец растерявшегося лейтенанта, — все никак простить не может.