Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 698)
Муртузов опустил голову.
— Шея моя — тоньше волоока. Воля ваша — рубите.
— Преступник не спасет себя покорностью.
Муртузов попытался поднять голову, но что-то мешало ему, как будто на шее на самом деле висели пудовые камни. По ночам, когда он вел следствие, ему казалось иногда, что Балыш тихо, бесшумно подходит к дверям, стоит на пороге, глядя на него… Муртузов отворачивается от этого видения, думая о ценных коврах Мамедхана, не желая обидеть Явер, жаждавшую скорее получить эти дары… Ковры, расцвеченные, как весенний луг, даже во сне не давали покоя Муртузову. Мысленно он снимал со стены свои грубые полинявшие паласы, стелил их на пол под ноги, а на их место развешивал чудесные ковры Мамедхана. И сколько бы ни стояла на пороге печальная Балыш, Муртузову весь свет был нипочем, он отворачивался и весело посвистывал. Но теперь Муртузов чувствовал, что все его хитросплетения, все сети, расставленные с таким трудом, рассыпаются, рвутся, превращаются в ничто, и он сам уже, как рыба, выброшенная из воды, барахтается на берегу.
Он пустил в ход последний козырь.
— Я тоже тогда все раскрою, докажу, — крикнул он. И все лицо его искривилось. Он громко крикнул: — Эй, народ! Эй, люди! Сюда!
Человек в калошах, стоивший за дверью, прошептал:
— Ну, теперь даже течение Аракса не унесет Муртузова…
А Муртузов в злобном страхе предостерегающе крикнул:
— Не топи меня, Мехман Мурад оглы!
— Ты утонешь в омуте собственных преступлений! воскликнул Мехман. Свалишься в яму, которую рыл для других!
— Посмотрим… Это еще не все…
Бледный Муртузов хотел уйти, но Мехман остановил его:
— Вы далеко не уйдете, Муртуз Муртузов!
— На рассвете я должен выехать в села…
— Отныне я не могу доверить вам ни одного следственного дела.
Муртузов чувствовал себя соломинкой, уносимой бурным течением.
— Я не раб! — истерически крикнул он. — Вы еще ползали на четвереньках, когда я уже раскрывал преступления. Привязали на шею «собачью радость», пугаете людей юридической теорией и думаете, что все ослепли от вашего блеска.
— Я сам буду обвинителем на процессе вашей группы «рыбаков».
— Посмотрим, кто на чьем процессе будет обвинителем, — ответил Муртузов, кривя в усмешке рот. — Посмотрим, какой рыбак раньше сядет на скамью под судимых…
— Посмотрим!
— Я тоже немало знаю о вашей семейке. Когда развяжутся все узлы и всплывет на поверхность история с «желтыми» часами, посмотрим, кто кого схватит за руку.
— Утопающие хватаются за соломинку, — сказал Мехман с презрением. Именем закона вы отстраняетесь от работы.
Муртузов бросился к телефону. Он хотел позвонить Кямилову.
— Никуда никому вам не надо звонить, гражданин Муртузов. Вопрос решен. Я получил санкцию в прокура туре республики.
Муртузов с шумом втянул воздух, ему трудно было дышать.
— Знают ли в прокуратуре республики про золотые часы? — спросил он. Нельзя подходить к вопросу односторонне.
— Часы эти в надежном месте, — ответил Мехман и, распахнув несгораемый шкаф, достал часы. — Чистую совесть никаким золотом не купишь!
И он с омерзением бросил часы обратно в шкаф, как отбрасывают гнилой орех.
…Всю ночь Мехман работал, склонясь над столом, читал дело. Несколько раз звонил телефон. Мехман брал трубку, но, услышав голос Шехла-ханум, клал ее обратно на рычаг. Темная ночь казалась бесконечной. Совсем изнурившись, он прилег на диван и немного вздремнул.
Занялась заря. Медленно поднималось над горизонтом солнце.
Человек в калошах, тоже всю ночь бродивший по двору и следивший через окно за прокурором, собрал бумажные клочки и окурки, подмел двор. Солнце осветило комнату, озарив усталое, бледное лицо Мехмана. Человек в калошах открыл дверь, вошел в кабинет. Мехман очнулся, сел, протер глаза. Кривая тень человека в калошах, словно темное пятно, лежала на крашеном полу. Не говоря Калошу ни слова, Мехман поднялся, позвонил начальнику милиции Джабирову.
— Джабиров, будь добр направить ко мне милиционера. — И на расспросы Джабирова ответил кратко: — Пошли милиционера. Прошу…
Человек в калошах ринулся к двери, но прокурор повелительным жестом остановил его.
— Постойте!
— Раскрыть тайну своей семьи — это все равно, что броситься в бездонное море, — дерзко заявил Калош, пожимая плечами.
— Пускай даже в океан.
Мехман сел и начал писать постановление о мере пресечения. Пришел милиционер.
— Явился по приказанию начальника!
Мехман подписался, поставил точку.
— Отведите этого гражданина в тюрьму.
— Кого? — удивленно опросил милиционер, словно не веря глазам своим, и оглянулся по сторонам.
— Вот этого преступника.
— Подумайте еще раз… пожалейте жену… — пробормотал Калош.
— Уведите арестованного! — твердым голосом приказал Мехман. — Он ответит по закону.
Человек в калошах оторопело, с удивлением смотрел на прокурора, так изменившегося за одну ночь, ставшего суровым, грозным. Калош как будто врос в землю, колени его затряслись.
— Парень, одумайся, смотри: близкие тебе люди будут стоять перед судом! Ты и так уже седой…
— Каждый, кто виноват, понесет заслуженное наказание.
— Ну-ну! — сказал милиционер и слегка подтолкнул человека в калошах. Ступай!
Тот обернулся, искоса посмотрел на Мехмана и, с трудом передвигая ноги, вышел. Солнце стерло с половиц, его уродливую тень.
Мехман посмотрел вслед.
«Это только предисловие к сложной книге борьбы, — подумал он. Клянусь, что рука моя никогда не дрогнет. Я буду беспощадно карать зло!»
И всей своей грудью Мехман вдохнул приятную утреннюю свежесть, струившуюся в раскрытое окно с гор.
Юрий Ребров
Все золото Колымы
ВСЕ ЗОЛОТО КОЛЫМЫ
(Желтый мираж)
1. О крупных семейных неприятностях Виктора Комарова и странном телефонном звонке
Сегодня я впервые в жизни проехал свою остановку. Какое отношение это событие имеет к истории, о которой пойдет речь? Конечно, но всем законам жанра следовало бы начать с какого-нибудь кошмарного убийства, загадочного происшествия или, на худой конец, с вызова дежурной бригады на место преступления. Но что поделать, если для меня уход Нади сравним разве что со стихийным бедствием. Я был безнадежно влюблен в нее с седьмого класса и всегда находился, так сказать, в ее ближайшем окружении. «Свиту» она меняла каждый год, а я оставался. Как уверяли меня друзья, я вполне обоснованно мог выставить свою кандидатуру для занесения в Книгу рекордов Гиннесса.
И вот, мы учились тогда уже на четвертом курсе Плехановского, Надя, наконец, решила, что из меня можно сделать человека. По ее теории сделать из мужчины человека может только женщина. Представьте мое состояние, когда однажды вечером (я только что включил телевизор: передавали второй тайм матча киевского «Динамо» со «Спартаком») ко мне явилась Надя. Она критически осмотрела скромную однокомнатную квартиру, словно впервые попала сюда, заехав на минуточку из Версальского дворца. Потом поставила на пол огромный чемодан, улыбнулась и сразила меня, как это умела делать на всем свете только она одна:
— Так, значит, здесь мы и будем жить?
Если мне не изменяет память, первое слово я выдавил из себя только через полчаса...
Никогда не подозревал, что можно быть таким неприлично счастливым человеком. И не существовало на свете подвига, который оказался бы мне не под силу.
Финансовый кризис не оставлял в покое нашу крохотную ячейку общества, и я вместе со своим лучшим другом Вовкой Киселевым как проклятый разгружал вагоны с астраханскими арбузами и прочими скоропортящимися дарами щедрого юга. Осенью и зимой мы специализировались на складах картофеля. Иногда перепадала «чистая работа», и тогда мы бежали на «Мосфильм» сниматься за пятерку в массовках. За время своей недолгой жизни в искусстве мы были и лихими гусарами, и колхозниками, и даже участниками похоронной процессии без ярко выраженной индивидуальности. В перерывах между трудами праведными мы ликвидировали «хвосты» в институте и, как ни странно, ухитрялись получать стипендию. Поживи такой жизнью прославленный Геракл, и ни один из его знаменитых подвигов не состоялся бы. Но я выжил. Выжил, потому что рядом было хрупкое синеглазое существо, которого не должна, не имела права касаться всяческая проза жизни. Что же до Вовки, то почему выжил он — загадка природы.
Через год после свадьбы мы приобрели телевизор (между прочим, с финской трубкой!) и подумывали о холодильнике. Надя оказалась чудесной хозяйкой и изобретала сотни изысканных яств из обыкновенной картошки. К тому же у нас не уходило ни копейки на ее туалеты: она ухитрялась, используя как базу три скромных платьица еще школьных времен, создавать элегантнейшие наряды и менять их чуть ли не каждый день. Моя тесная комнатка трансформировалась в благоустроенное жилище солидного человека. Мои рубашки перестали страдать от хронического недостатка пуговиц, а сам я начал щеголять в подбитых кроличьим мехом домашних туфлях и стеганом болгарском халате.
«Мужчина должен думать лишь о своем деле!» — этот лозунг Надя твердо и неуклонно претворяла в жизнь. Правда, разгрузка арбузов и съемка в кино были, мягко говоря, не совсем моим делом, но даже в железной логике жены могут быть какие-то пробелы! Тем более, что свои погрузоразгрузочные упражнения я держал в страшной тайне. В перспективном плане превращения меня в человека Надя предусмотрела все до мелочей. Главное, что требовалось от меня, — послушание, послушание и еще раз послушание.