Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 667)
— Мой брат Кемал. Секретарь товарища Кямилова, нашего исполкома, самого нашего большого начальника…
Кемал Саррафзаде, щуря свои маслянистые глазки, подошел к Зулейхе и протянул ей руку.
— Моя сестренка, — сказала Зарринтач, обнимая подругу за плечи. Зулейха-ханум, жена нашего прокурора. Посмотри, Кемал, разве она не в тысячу раз красивее Зулейхи из «Юсифа и Зулейхи»?
Кемал одобрительно посмотрел на Зулейху, и его женственно красивое, румяное лицо стало еще румянее. Он улыбнулся, показывая свои ослепительные, как у шустрой сестры, зубы.
— В тысячу? В десять тысяч раз… Мы счастливы видеть вас у себя, Зулейха-ханум… У нас бывают люди, достойные уважения. Сам товарищ Кямилов заходит к нам, как в свой дом…
Зарринтач сердито посмотрела на брата, который слишком быстро растаял перед хорошенькой женщиной.
— Товарищ Кямилов приходит иногда выпить стаканчик чаю. У нас всегда горячий ароматный чай, — сказала она, выпятив грудь, обтянутую платьем. — Ну что-же? На то и создан человек, чтобы заходить к другому человеку. Что в этом плохого? Но в нашем маленьком городишке столько недоброжелателей, завистников — ужас!..
Откровенные комплименты Кемала и особенно его фраза о том, что Кямилов бывает в этом доме, расстроили Зулейху, она изменилась в лице, перестала улыбаться и, быстро собравшись, в очень плохом настроений вернулась домой. Хатун встретила невестку упреком.
— Зачем ты ходишь к этой женщине, дочь моя?
— Ну что ж, мама? Что тут плохого? К кому мне еще ходить?
— Напрасно ходишь, — ответила Хатун дрожащим от негодования голосом. Я заметила, я точно знаю, что к ним, как только стемнеет, заходит какой-то громадный мужчина. Это же позор, милая. Разве она для тебя подруга? В чужом, незнакомом месте прежде, чем сделать шаг, надо зорко посмотреть, что под ногами — яма ли, пропасть ли, канава ли?
Зулейха совсем растерялась, попав врасплох, и не знала, что ответить. Она что-то невнятно пробормотала, но Хатун не стала слушать ее, вернулась в кухню, посолила обед и, взяв ведро, направилась за водой к роднику. То, что свекровь, отчитав ее, как маленькую, не стала слушать объяснений, разозлило Зулейху. Семена, посеянные Зарринтач, уже дали всходы. Добрая и ласковая Хатун стала в ее глазах превращаться в злодейку, в мучительницу…
— Эта надзирательница не дает мне голову поднять. Довольно! Что она, в самом деле, хочет быть моей повелительницей, эта старуха в шлепанцах? — И Зулейха, полная злобы, бросила две горсти соли в варившийся бозбаш. — Вот тебе за это… Вот…
Хатун принесла воду. Немного погодя вернулся с работы и Мехман. Он умылся и сел за стол.
— Сегодня я здорово проголодался. И спешу обратно на работу.
— Опять? — не выдержав, спросила Зулейха.
— Ничего не поделаешь, женушка, опять! — ответил Мехман.
Хатун подала полное блюдце нарезанного лука, поставила на стол две тарелки бозбаша — сыну и невестке. Сама она всегда обедала позднее. Мехман поднес ложку ко рту и удивился — Суп как огнем обжег его губы и язык.
— Что сынок?
— Соли там нет больше?
Хатун подала солонку.
Мехман бросил ложку в тарелку, расхохотался и, обняв мать, поцеловал ее в седую растрепанную голову.
— Забыла, наверное, мама, и посолила несколько раз, да?
Удивленная Хатун взяла ложку Мехмана и попробовала.
— Да… — подтвердила она расстроенно. — Может быть, сынок, может быть… Глупая стала. Старая… Ничего не поделаешь.
— Наверно, каждый раз, — продолжал смеяться Мехман, — открывая кастрюлю, ты всыпала горсть соли, да? — Он еще раз обнял расстроенную мать. — Из этого бозбаша можно добывать соль, как из озера. Ничего, дня три будешь готовить без соли, и все сравняется…
Хатун с укором, исподлобья посмотрела на Зулейху. Нехорошая, недобрая улыбка на розовых губах невестки многое сказала ей.
С этого мгновения Хатун начала искать подходящего случая, чтобы как-нибудь вернуться домой, в Баку. Одна она боялась ехать, нужен был спутник. Случайно она встретила соседа Балагардаша, приехавшего сюда в командировку. Хатун крепко ухватилась руками за его большой портфель и не выпускала, пока не договорилась с Балагардашем о часе отъезда. Когда она сказала сыну о своем намерении, Мехман стал возражать. Мать настаивала.
— Нет, сынок, поеду, посмотрю на дом, узнаю, все ли в порядке.
— А что мы оставили дома? О чем ты беспокоишься?
— Ничего мы не оставили, сынок, ты прав. Но там аромат твоего детства, твое дыхание… А здесь…
Хатун не договорила. Сперва она обняла и поцеловала невестку, потом припала к сыну. Слезы душили ее. Она взяла свой узелок, согнувшись, спустилась вниз и решительно зашагала от дома. Мехман был ошеломлен. Зулейха убежала в другую комнату. Оттуда донесся ее плач я крик:
— Не пускай ее, верни маму, Мехман.
Мехман, опомнившись, сбежал с лестницы, догнал на улица мать, протянул руку к ее узелку.
— Вернись, мама. Поедем вместе. Меня должны скоро вызвать в Баку.
— Не держи меня, люди смотрят, неудобно сынок, — сказала Хатун и с укоризной посмотрела на сына. — Пусти, Мехман, пусти меня… Я все равно не останусь.
25
Как-то вечером Зулейха, напившись горячего чаю с малиновым вареньем, вся потная вышла на галерею. Ночью она почувствовала себя плохо, к утру начался сильный озноб. Мехман, вернувшись из района, застал ее в тяжелом состоянии. Он вызвал по телефону врача и, растерянный, взволнованный, ходил без толку с места на место, чувствуя свою беспомощность. Пришел врач. «Она не умрет? Это не опасно?» — без конца спрашивал Мехман. Врач развел руками. Он измерил температуру больной, у нее было свыше 39 градусов, молча сел за стол и написал рецепты.
Человек в калошах поспешил в аптеку. — «Я подниму на ноги самого заведующего и вернусь через полчаса с готовыми лекарствами. Не беспокойтесь, я скажу ему, кто заболел…» — заявил он, убегая.
Мехман только рукой махнул. Он был подавлен и напуган.
Когда Зулейха открыла глаза и посмотрела на пузырьки с лекарствами, она застонала: «Маму хочу, к маме».
На лице ее было выражение тяжелого страдания. «Пусть моя мама приедет, вылечит меня, спасет» — Изнемогая от жара, Зулейха шептала: «Пусть Хатун больше не возвращается в этот дом. Я умру, если она вернется. Она довела меня до болезни, Мехман, обещай мне, обещай…»
Человек в калошах по дороге в аптеку успел оповестить городок о болезни Зулейхи, о том, что она бредит, проклинает свекровь и зовет родную мать. Явер Муртузова и Зарринтач поспешили к больной. Всю ночь они судачили у ее постели. Зулейха иногда раскрывала глаза, облизывала языком пересохшие губы и все звала и звала: «Мама… мама…»
Женщины многозначительно переглядывались и вздыхали, стараясь, чтобы их слышал Мехман: «Бедняжка. Еще совсем ребенок».
Наступило утро. Человека в калошах послали на базар за курицей. Он побежал прямо к Мамедхану и сказал, что на всем базаре, который он якобы четырежды обошел, нет ни одной курицы. «Я найду», — успокоил его Мамедхан, обрадовавшись возможности услужить прокурору. «Я сам принесу. Иди». И действительно, немного погодя он принес две курицы. Еще у дверей он заметил человека в калошах, кашлянул и спросил глазами: «Дома?» Человек в калошах утвердительно кивнул головой. Тогда Мамедхан потряс куриц, чтобы они погромче закудахтали, и с шумом бросил их на пол у порога. Явер Муртузова выглянула с галереи.
— Кто это здесь? — спросила она.
Отозвался Мамедхан:
— Говорят, заболела ханум. Сварите ей куриный бульон… — Мамедхан просунул голову в дверь, угодливо поклонился Мехману и, заметив, что тот недоволен, тотчас ушел. На лестнице он столкнулся с Муртузовым.
— Откуда это ты, дружок?
— Принес курицу для больной…
— Очень хорошо сделал. В тот день — помнишь? — этот человек от смущения ушел из дому, — сказал Муртузов, намекнув на свое неудавшееся угощение. Зулейха-ханум так потом извинялась за него. Говорит, Мехман очень стеснительный. Ты хорошо поступил, очень хорошо. Только человечность, доброта имеют истинную ценность… Посмотри у себя там, может, еще что-нибудь найдешь, годное для больной, неси не стесняйся. Услуги твои не пропадут, понял? Храни оружие сто дней, однажды оно пригодится, ясно? В один из этих ста дней…
Муртузов посмотрел прямо в лицо Мамедхану. Мамедхан вежливо прикрыл правый глаз рукой.
— Все ясно.
— Говорят, что арык надо закрывать со стороны источника, его питающего. Наш арык такой, что каждый человек может нуждаться в нем.
— Если даже и не придется припасть устами к воде этого арыка, — все равно — наш долг уважать приезжего.
— Тебя, я вижу, не придется обучать азбуке. Ты уже кое-что усвоил…
— Как может ничего не усвоить тот, чьим учителем был брат Муртузов?
Человек в калошах, стоя наверху, заметил:
— Кто может упрекнуть нас за проявление человечности? Это же все по-человечески делается.
Муртузов хитро улыбнулся и многозначительно прибавил:
— Все надо сеять в свое время и в свое время пожинать. Нельзя косить зеленые колосья.
Муртузов потрогал правой рукой кисть левой руки и спросил:
— Ну, а тикающие как? Служат? Действуют?
Мамедхан уклонился от прямого ответа:
— Разве я часовщик? Почему ты спрашиваешь у меня? — и, избегая дальнейших разговоров на эту тему, удалился.