Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 630)
— Мы создадим студенческую дружину! — крикнула от окна Катя.
— Ремесленникам тоже нужна,— отозвались от дверей.
— Надо начинать с красномолотовцев, все-таки рабочий класс, крепкий народ...
— А чем хуже авторемонтники?
— Та не вси разом, хлопци,— вмешался Котенко,— давайте по одному. Хто мае слово?
Но ребята уже все высказали, и желающих не нашлось. Володя поспешил подвести итог:
— На сегодня хватит, а то уже полночь. — Он наклонил голову к Рогову и тоном райкомовского работника, привыкшего вести собрания, спросил: — У вас ничего нет?
— Марина, рассказывайте,— произнес Рогов.
Девушка округлила глаза:
— При всех?
— Конечно. Здесь все свои.
Марина обвела глазами притихших ребят и, стесняясь, заговорила:
— По заданию штаба я... в общем, мы познакомились с ним. Он развязный, самоуверенный... Живет где-то возле консервного завода, на частной квартире. Он какой-то подозрительный, Василий Вакулович. Все что-то недоговаривает, все у него намеки. Мы вышли из парка и сели в его машину, дядя ему подарил ее. И тут — откуда только взялся? — подошел какой-то парень с большой копной рыжих волос, в темном длинном пиджаке, тронул его за плечо. А рука волосатая и на ней золотые часы с браслетом. Ей-богу, они знакомы. Рыжий сказал: «Привет!» А он озлился, говорит: «Опять? Не дам!..» Тогда рыжий меня заметил, засмеялся и крикнул: «До двенадцати!» Я вышла из машины возле театра, а он не поехал домой, ведь ему надо по Первомайской ехать. Он завернул на Орджоникидзевский проспект. У них, наверное, будет встреча в двенадцать ночи. Остается полчаса. Мы еще можем найти их...
— Позвольте спросить? — вскинул руку Слава. — О ком идет речь? Кто этот самый «он»?
Марина опять взглянула на Рогова. Тот едва заметно кивнул головой.
— Рыжего я не знаю,— пояснила девушка,— никогда не видела. А «он» — это Крейцер Анатолий.
— С обувной фабрики, что ли?
— Да, заместитель директора...
— Знаем этого стилягу, он сосед Николая Строкова.
— Через три дома от меня живет,— подтвердил Николай. — И вовсе он не стиляга. Так, развинтился парень. Его хорошенько встряхнуть, и весь его стиль улетучится.
— Рассказывай... Он, знаешь, с какой компанией водится?
— С нашей директоршей на машине разъезжает.
— Это между прочим, а после десяти вечера он появляется у Левы Грека, на Августовской. Там собираются все стиляги города и устраивают дикие оргии, которые они сами называют «экзотическими» балами...
— А ты, Семен, откуда знаешь такие подробности, бывал там?
— Не приходилось,— ответил ремесленник,— но одного из их компании я знаю, он агитировал меня, звал к Левке.
— Надо прикрыть эту лавочку,— хлопнул Николай по столу своей широченной ладонью. — Пойдемте к ним, Василий Вакулович, вы как представитель милиции, а мы — общественность.
Рогов знал парикмахера Леву, который придумывал головокружительные прически и был кумиром городских стиляг, знал, что он устраивает в своей шикарной трехкомнатной квартире вечеринки, приглашает на них только подобранных им парней. Но никто из соседей ни разу не пожаловался на Леву и его гостей: все делалось тихо, предельно вежливо и с виду культурно. В чем же его можно заподозрить?
— А на каком основании мы станем врываться ночью в чужую квартиру? — спросил Василий Вакулович. — На это надо иметь право. У нас его нет.
— Так там же... этот самый бал! — возмущался Николай.
— Разве запрещено приглашать гостей? Нет. Претензии есть? Нет, все тихо, мирно. Не то, Николай, ты предлагаешь,— Рогов обвел глазами присутствующих, на мгновение остановил взгляд на Семене и Марине. —
А может, они просто танцуют, скучно ведь иногда в наших дворцах и клубах, вот они и развлекаются.
— Да нет же! — махнул рукой Семен. — «Экзотический» бал это же... даже совестно рассказывать... Одним словом, черт-те что!
— Вот так уточнил! — засмеялись ребята.
— Честное слово, они там занимаются ерундой!
— Это надо доказать им и, как говорится, взорвать неприятельскую крепость изнутри. — Василий Вакулович снова посмотрел на Семена и Марину.
— Давайте я один пойду,— предложил Николай, — Уж я им, чертям, все разобъясню.
— Тебя Грек дальше коридора не пустит,— сказал Семен. — У него, знаешь, какая система? Кто-то из его друзей должен поручиться за нового участника бала, потом привести к Леве в парикмахерскую несколько раз, тот будет подстригать, выспрашивать, изучать. И только после этого, если экзамен будет выдержан, новичок получит приглашение на «экзотический» бал. Понял?
— Да-а, целый экзамен,— протянул Николай и, разглядывая свои мозолистые, в мазутных крапинках руки, добавил: — С такими вот «паспортами» не достать мне рекомендаций у наманикюренных и накаракулеванных дружков Грека.
— А кто из вас может туда пробраться? — спросил Рогов. — Только чтобы не на вечер, а на больше. Узнать бы, кто там бывает, чем занимаются эти любители экзотики...
— Семен сможет. Ему сподручнее, у него там есть приятель.
— Какой к дьяволу приятель! — возмутился Семен. — Мы с ним теперь враги.
— А раньше? — поинтересовался Рогов.
— Вместе учились, вместе работать начали, вместе в институт поступили на заочный...
— Разве ж можно товарища оставлять в беде? Надо за него бороться, вырывать его и других из того болота, куда их тащит Грек. Согласны, Семен?
— Ну да... конечно... — нерешительно проговорил Семен, потом сдвинул брови, одернул гимнастерку, словно собирался встать в солдатский строй: — Я согласен.
— Тогда приходите завтра сюда, у меня будут конкретные предложения,— сказал Рогов вставая.
— Ладно, приду,— согласился Семен.
Василий Вакулович повернулся к Марине:
— Вам тоже завтра будет задание. Знакомство ваше нужно продолжить... — Заметив, как недовольно двинула бровями девушка, полковник улыбнулся и тихо, одной ей, проговорил: — Степан поймет, он парень умный...
Марина вспыхнула, опустила глаза и, перебирая пальцами косу, пробормотала:
— Да я... ничего... если надо...
— Очень нужно,— серьезно сказал Рогов.
Распростившись с комсомольцами, Василий Вакулович вышел из райкома. Густая ночь, разбавленная уличными фонарями, окутала город. В темном бездонном небе лукаво подмаргивали крупные и яркие звезды.
В шепчущей листве высоких тополей запуталась испуганная луна. Шагая по пустынным гулким улицам, Рогов уже не чувствовал усталости, которая всегда появлялась в конце работы. Наоборот, он ощушал такую бодрость, словно после нескольких бессонных ночей хорошо выспался и отдохнул. Перед глазами все еще стояли задиристые вихрастые штабисты, молодые, отчаянные, решительные. Полковник шел и думал: «С такими ребятами можно горы свернуть...»
Глава 25
ПИСЬМА С ФРОНТА
...Быть может, это письмо вы, товарищ майор, получили бы позже: мы ведь договорились, что я напишу, когда устроюсь. А получилось иначе...
Вы помните, нас было трое неразлучных: Пашка Мирошниченко, Никита Орлов и я. Вы были нашим командиром взвода, знали нас, как облупленных. На задания мы всегда просились втроем. Вы сначала хмурились, отказывали, но Пашка умел убеждать. И мы по вашим глазам узнавали, когда нужно сдавать документы и набивать карманы гранатами. На прощанье вы говорили: «Гитару, Паша, оставь...», хотя понимали, что он ее, конечно, не возьмет, потому что не положено идти в разведку с посторонними предметами. Мы уходили в ночь и знали, что вы будете до рассвета ходить в землянке и ждать... Мы возвращались под утро. Пашка докладывал о выполнении задания, а вы, улыбаясь, протягивали ему гитару: «Ну, сыграй, что ли...» Пашка тоже улыбался, облизывал шершавые губы и, перебирая пальцами струны, пел...
Мы любили Пашкины песни, знал он их много, но после возвращения пел только одну, помните: «Вьется в тесной печурке огонь...» И казалось, нет на свете никакой войны, и Пашка не ползал только что к немецким окопам за «языком», чувствуя на затылке холодное дыхание смерти, а всего лишь ходил в соседнее село за новыми песнями...
А потом была переправа через Дунай. Помните, под Эстергомом? Мутный, сырой рассвет. Туман, как молоко. Мы плыли на первой лодке. На середине реки началась кутерьма: загрохотало, завыло вокруг, закипела вода от снарядов. А Пашка, стоя во весь рост в лодке, играл на гитаре:
Он погиб от автоматной очереди, едва ступив на другой берег Дуная. Жалобно зазвенели струны, сухо треснул под тяжестью Пашкиного тела гриф гитары...
Почему я сейчас об этом пишу? Зачем бережу старые раны? Да, то была война. Мы часто теряли своих товарищей. Но разве кто-нибудь из нас думал о смерти потом, когда прогремел тысячеорудийный салют победы?!
А два дня назад, товарищ майор, я похоронил Никиту Орлова. Помните наш стремительный бросок на танках к Праге? Где-то в пути царапнул меня осколок мимы. Вы забинтовали мне голову, приказали идти в медсанбат. Тогда я впервые не выполнил ваш приказ. Меня поддержал Никита. Он тихо попросил: «За Пашку, товарищ лейтенант, а?..» Вы отошли молча, и я понял: мне разрешено остаться во взводе.
В тот последний день войны мы вышибали немцев из подвалов на самой окраине Праги. Перебегали узенькую улочку возле водопроводного крана, из которого упруго хлестала струя. Я остановился, стал закручивать кран. Вдруг на меня навалился Никита, придавил к земле. И тут раздался выстрел, я отчетливо расслышал его даже среди треска автоматов и пулеметов: Никита сразу обмяк, изо рта его хлынула кровь прямо мне на шею, за воротник гимнастерки...