Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 494)

вечное…»

Леднев взглянул на меня и прищурился:

— Хитрый вы, начальник…

— Не знаю, кто из нас хитрей. О стихах мы еще потолкуем, а сейчас давайте о покрышках, о тех, что до валенок, с Гудковым…

— Так бы и говорили, — как ни в чем не бывало сказал Леднев. — О шинах так о шинах. К какому сроку готовиться? Теперешний поглотят или приплюсуют?

— Чтобы не сплюсовали, надо стараться.

— Я буду стараться, начальник, буду. Мне ведь надоело в колонии, не хочу на всю жизнь застревать. Разве вы против того, чтобы Константин Леднев стал человеком, женился, заимел ребенка, честно трудился, жил на получку и пить перестал?

— Не против.

— Тогда давайте, пишите…

И я услышал от Леднева то… что давно уже знал.

Допрос Леднева потребовал меньшего времени, чем допрос Гущина, хотя по объему его показания были несколько шире. Закончив его, я вернулся в прокуратуру, и здесь Ряпушкин и Воронец преподнесли мне сенсационное сообщение. По почте поступил ворох исполненных поручений о допросе тех скупщиков, которые бывали в Ленинграде редко, от случая к случаю. Одни из них дали прямые показания о приобретении покрышек у Гудкова и его компаньонов, другие говорили, что их уже допрашивали и вызывали в суды как свидетелей, а двое заявили, что помимо авторезины, отправленной ими ранее по железной дороге, они совсем недавно купили крупные партии новых покрышек у должностных лиц двух автопарков и вывезли их из Ленинграда на колхозных машинах.

Я отпустил своих друзей домой, просмотрел почту и решил доложить об этой новости прокурору. Однако прокурор, вызвав Чижова, попросил проинформировать о деле более подробно.

— Сколько всего покрышек отправлено по железной дороге? — спросил он после того, как я выполнил его просьбу.

— Больше тысячи за полтора года. Свыше трехсот украла группа, которой занимаемся мы, остальные похищены лицами, действовавшими в других районах города и уже осужденными.

— Серьезное дело, — заметил прокурор. — Вопросы, которые возникают в связи с ним, имеют государственное значение. Это не только плохая охрана автопредприятий, беспрепятственный прием к перевозке по железной дороге заведомо похищенного у государства имущества, но и плохое снабжение колхозов покрышками, шинами и запчастями, разворовывание на этой почве колхозных средств. Мне кажется, что настало время вынести эти вопросы на обсуждение как центральных, так и республиканских органов власти. Предварительно надо изучить все дела о кражах покрышек. Истребуйте их, товарищ Чижов, обобщите и представьте мне проекты соответствующих документов. Что касается сведений о хищении покрышек должностными лицами, то ими надо заняться немедленно. Подумайте, кому поручить расследование этих дел, и к исходу дня доложите ваши соображения.

— Кандидатуры следователей я могу назвать хоть сейчас, — ответил Чижов. — Необходимый опыт есть у Ря-пушкина и Воронца, им и карты в руки.

Я представил себе, как отреагируют завтра на это решение мои друзья, и улыбнулся. Мы хорошо потрудились вместе. Наше общее дело вступало в стадию завершения, и закончить его я мог теперь один.

Кольцо с бриллиантами

Они вошли в мой кабинет днем, часа в четыре. С их появлением мне показалось, что наступили сумерки: посетители — пожилые, убеленные сединами люди — были одеты во все темное, он — в черный костюм, она — в синий, кримпленовый.

— Елизавета Ивановна Ладьина, — представилась женщина. — Меня и моего супруга Виктора Павловича направил к вам прокурор. Можете ли вы уделить нам хоть немного времени?

— Прямо сейчас? — спросил я.

— Да…

Прокурор никогда не нагружал подчиненных работой, которую должен был выполнять сам. Поэтому я сразу понял: Ладьиных он передал мне не случайно.

Отодвинув в сторону бумаги, я указал супругам на стулья. Коренастый, плотный Виктор Павлович пересек кабинет, переваливаясь, как гусь, и, подойдя к столу, протянул мне пухлую, влажную руку. Потом он сел, неторопливо достал расческу и принялся поправлять ею свои гладкие маслянистые волосы. Его одутловатое, изрезанное морщинами лицо оставалось при этом неподвижным. Только круглые карие глаза блуждали, поглядывая исподлобья то на меня, то на худенькую и суетливую Елизавету Ивановну, пристроившуюся рядом. Ее внешность была более выразительной: красные веки, водянистые мешочки под ними и черная накинутая на голову кружевная косынка недвусмысленно говорили о том, что совсем недавно старики потеряли кого-то из близких родственников.

— Слушаю вас, — обратился я к Ладьину. — Для начала объясните, где вы работаете и в связи с чем пришли.

Ладьины посмотрели друг на друга, как бы решая, кому начинать.

— Говори ты, — сказал Виктор Павлович жене. — У тебя лучше получается…

— Хорошо, — ответила Елизавета Ивановна и повернулась ко мне. — Мы пенсионеры. До выхода на пенсию я работала продавцом, Виктор Павлович — шофером в пожарной охране… Полгода назад, в январе, нас постигло горе — мы потеряли единственную дочь…

На глазах Ладьиной появились слезы.

— Не надо, Лиза, не надо… Возьми себя в руки, — принялся успокаивать ее Виктор Павлович.

Елизавета Ивановна достала из сумки платочек, вытерла слезы и продолжала:

— Ей не было и тридцати лет, она умерла в расцвете сил… Врачи сказали, что от сердечной недостаточности… Это ложь! Ее убил муж, Брагин…

— Подождите, подождите, — перебил я ее. — Давайте по порядку. Скажите, почему вы пришли к нам с таким опозданием?

— Мы были подавлены горем, — объяснила Елизавета Ивановна, — и, только оправившись от потрясения, задумались над тем, как все это могло случиться. А когда убедились, что Брагин задушил Наташу, то поняли, что доказать свою правоту нам будет нелегко. Брагин художник, его первая жена — медик. С ее помощью он обзавелся большими связями в медицине. Дружки-то и помогли ему скрыть убийство, получить ложную справку о причине смерти Наташи. Но мы надеемся, что следствие доберется до правды!

В словах Елизаветы Ивановны было много чувства, а мне нужны были конкретные факты, доказательства, поэтому я вновь остановил ее:

— Соберитесь с мыслями, рассказывайте последовательно и подробно. Начните с того, как росла дочь, где училась, когда вышла замуж и так далее…

— Наташа до двадцати трех лет жила с нами, была здоровой, ничем, кроме гриппа и ангины, не болела, после школы поступила в институт торговли, закончила его хорошо. Первый раз вышла замуж за своего однокурсника, через год родила мальчика, Андрейку. Тогда мы построили им кооперативную квартиру, помогли обставить ее — живите! Но муж оказался ревнивым. Начались скандалы, и дочь развелась с ним. Он ушел к родителям. Когда Андрейке исполнилось два года, появился этот художник. Страшилище, провонявшее табаком, иначе не назовешь! К тому же старик — на пятнадцать лет старше, смотреть противно, а она влюбилась… Трех детей бросил, трех голодранцев, зарабатывал от случая к случаю, даже объявления для кинотеатров и магазинов писать не гнушался… А с Наташей — чем не жизнь? Ее к тому времени назначили директором универмага, зарплату она получала приличную, ни в чем не нуждалась… Я была против этого брака.

— Вы ничего не сказали о том, как они познакомились…

— Этого я не знаю. Наташа ничего не говорила. Она стала скрытной после того, как я высказала ей свое мнение о Брагине. А сам он как-то проговорился, что познакомился с ней в универмаге, писал там какое-то объявление, на хлеб зарабатывал…

— Как развивались их отношения дальше?

— Первые два года они жили вроде бы ничего. Правда, встречались мы редко. За год до смерти Наташи Брагин начал подозревать ее в неверности и злоупотреблять спиртным. Она была современной женщиной, любила комфорт и никогда не отказывалась, если кто-нибудь из мужчин предлагал, например, подвезти после работы до дома. Брагина это бесило. Прошлым летом, когда Наташа с Андрейкой уехали в Сочи, он полетел следом за ней, увидел, как какой-то частник подвез ее с рынка домой, и избил. Даже грозил убить, если она еще позволит себе что-нибудь такое…

— Чем вы можете подтвердить это?

Елизавета Ивановна полезла в сумку, достала из нее письмо:

— Вот, прочитайте. Его после похорон отдала мне Жанна Вдовиченко, подруга дочери…

Я вынул из конверта тетрадный листок. «Дорогая Жанна! — писала Наташа. — Пошла вторая неделя, как я в Сочи. Устроилась возле Зимнего театра, в домике с башенкой. Рядом — Приморский парк, за ним — пляж. Чудо! Но со мной Андрейка, и все эти дни я прожила, как монашка. От него ни на шаг. Только по утрам, когда он спал, отводила душу, ездила на рынок за фруктами для себя и для моего ревнивца Степочки. Отправила ему несколько посылок, и вдруг он явился сам. Как на зло, в то утро я познакомилась с одним грузином, который и привез меня к дому на своих «Жигулях». Я поднялась в комнату, а в ней Степан! Представляешь? Он подошел, ударил меня и пригрозил, что убьет, если еще хоть раз увидит подобное. Что тут было! Проснулся сын, пргбежала хозяйка. Еле-еле уняли. Теперь сижу дома. Синяк чуть не во все лицо. Пудра не помогает. Вот и все мои новости. Печальные, но что поделаешь… Жду писем, обнимаю».

— Разве это не доказательство? — спросила Елизавета Ивановна, как только я закончил чтение.

— Доказательство, — подтвердил я. — Но оно относится пока только к событиям, произошедшим в Сочи. Можете ли вы привести дополнительные факты?