Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 389)
— …Вот увидите, сдаст на пятерку! Говорит, что ничего не знает, а вот увидите, сдаст. У него способности!.. — это девчонки-студентки пищат, варежками за уши держатся.
— …Какая оркестровка, какой голос! Талант…
Путя. Тупик. Способности. Талант. Никому нет дела до Радия Извольского.
Возле магазина подпрыгивают на морозе два знакомых подонка.
— Радька, привет! Слушай, у нас не хватает малость, добавь, а?
Вот у кого есть дело до Радия Извольского. Скучно…
— У вас не хватает? У обоих, вместе взятых, и не хватает? Эх, крохоборы.
Не обиделись. Улыбаются синими губами, просят. Обычно Радий с такой рванью не связывался. Но на безрыбье, как говорится…
— Ладно, крохоборы, пойдем в кафе. Я не привык пить по подворотням, как вы.
Парни возликовали, залебезили. Бежали за ним, виляли задами, как собачонки. В лицо заглядывали. На миг Радий снова почувствовал себя орлом-капитаном, мелькнуло в сознании что-то про сильную личность… Мелькнуло и угасло. Не то, не то… Вшивая команда бежит за капитаном.
Одно кафе миновали — «команда» заявила, что там «шибко культурой прет». В другое зашли. Длинноволосые юнцы и крашеные девы с сигаретами что-то здесь пили, шептались интимно. Сели. Радий хотел заказать коньяк, но передумал — подонкам ни к чему, не оценят, им что «Плиска», что одеколон — один черт. Заказал водки. А те оттаяли, и обнаружилось, что они уже «под мухой». Хватили еще по сто пятьдесят, и стало с ними Радию еще скучнее. Беседу вести они способны только лишь о выпивке. Рассопливились, тычут сигаретами в салат, роняют вилки и все время ругаются. Досталась капитану неудачная команда. На кой черт их поил? Один, с маленьким личиком и кудлатой башкой, похож на пуделя. Второй стриженый, в синих спортивных брюках вроде подштанников.
— Радька, сволочь, я тебя уважаю! — лез обниматься Пудель. — Ты мне только скажи, все сделаю! Ты друг! Кто тебя тронет, ты скажи мне, Радька, сволочь такая! Я в-во!.. — он вытянул из кармана нож. — Видал? Я… я…
Пудель скрипел зубами, гавкал матом. Радий пожалел, что с ними связался. Особенно после истории с девчонкой не надо бы в такой приблатненной компании…
— Кто меня тронет, чего ты, — уговаривал Пуделя. — Дай сюда, а то порежешься.
Отобрал нож, тот и не заметил. Хватит, пора кончать эту благотворительность. На их столик посматривают официантки.
— Айда отсюда, вы! На свежий воздух. Окосели, черти.
Они не соглашались. Они не пьяные. В норме. Они бы и еще выпили. Тогда Радий догадался объявить, что у него деньги кончились. Это подействовало, и они вышли. Подонки тут же забыли о благодетеле Радьке, завыли песню, побрели. И он забыл о них — по ступенькам кафе неспешно, вальяжно поднимается знакомая девица Эльмира. Радий был с ней раза три в компаниях и знал: этой только моргни — на шее повиснет.
— Хэлло, Элли! Какими судьбами в сей вертеп?
— Чао! Надо посидеть, встряхнуться. А ты уже?
— Уже. Но могу и еще. Пойдем, убьем с тобой время.
Она вздернула остатки выщипанных бровей.
— Не могу. У нас компания.
— Кто такие?
— Тут, одни…
У края тротуара два парня расплачивались с таксистом.
— Не могу, Радик. В другой раз с удовольствием…
Парни уже подходили. Один задел локтем Радия:
— Это что за фрей?
— Так, знакомый. Пойдем, Женчик. Чао, Радик!
Ушли. Еще один плевок судьбы в самолюбие капитана. Команда сдрейфила, красотка ушла с другим. В голове сумбур и злость от множества мелких уколов, от подонков, от Эльмиры, от водки с пивом.
Начинало смеркаться. Домой идти рано. Неудачный день, обидный день. Выпитая в дрянной компании водка не утешила, а еще больше изобидела. Он, Радий Извольский, ничего не может, даже выпить, как ему нравится. Еще неделю назад Валерка и Олег, верная его команда, шли за ним в ресторан, разделяли его досуг и его мнение, с ними было хорошо и смело. Отчего же все расстроилось? Из-за той девчонки? Глупо, по пьянке зарвались. Но из-за этого?! А из-за чего же?
Потоптался на перекрестке. Куда пойти? Стянул с руки кожаную перчатку, полез в карман за сигаретами. Что там твердое? Ах да, нож Пуделя. Ничего финочка, рукоять наборная. Вещь. Сунул в карман пальто, закурил, пошел бесцельно вдоль сквера. Ну-с, так с чего бы это не везет? И как с этим бороться?
Радик имел основания считать себя сильной личностью. О его необычайных способностях и талантах он привык слышать с раннего детства. И были они, способности. Память легко и цепко схватывала услышанное, прочитанное. На одни пятерки учился до шестого класса, почти не готовя устные уроки. Папа и мама восторгались. В награду отличнику исполнялось любое его хотение. Позже, во второй, наверное, четверти шестого класса стало не хватать одних способностей, а упорства, усидчивости не нашлось в характере. Появились в дневнике четверки, потом тройки. Родители возмутились. Нет, не слабоволием сына, а несправедливостью учителей — как же так: всегда был отличником и вдруг стал неспособным?! Ох и досталось классной руководительнице. Мама так кричала в учительской, что в соседнем классе прервался урок. Она кричала, что бездарные учителишки зря огребают казенные деньги, что не умеют найти подход, что портят ребенка. Радик стоял в коридоре, слышал, и ему было до отчаяния стыдно за маму. Но стыд прошел, потому что крик мамы принес пользу — перевели его в другую школу. Однако и новые педагоги не нашли подход к ребенку. Радик получал уже двойки. Но по-прежнему не знал отказа своему «я хочу». Напрасно его убеждали в школе: «Ты должен», в нем уже прочно укоренилось капризное до истерики «хочу!» А хотел он многого. Хотел успеха, признания, поклонения, к которым привык в семье. Успеха любой ценой и любого признания. Ведь он талантлив, он исключительный! А его оставили в седьмом на второй год. И пришлось переходить в третью школу. Родители купили ему магнитофон, чтобы мальчик отвлекся от огорчений и — ради бога! — перестал грубить.
Магнитофон развлек ненадолго. Захотелось мотоцикл. Пообещали. Семья Извольских жила зажиточно, а сын единственный. Притом папа, Владислав Аркадьевич, — заместитель директора торга. Сын много раз присутствовал при родительских совещаниях: пора продать рижский гарнитур, а достать финский, это модно, и ни у кого пока нет из знакомых. Через Таланова не худо бы приобрести ленинградский электрокамин, это сейчас модно, и ни у кого пока… Радий желал чешский мотоцикл «Ява», это модно, и ни у кого в компании такого нет…
Учителя приходили в ужас от его контрольных работ. И перетягивали Извольского из класса в класс — за второгодничество учителей ругают. Радию купили «Яву»…
О! Радий остановился. Впереди колышется синяя куртка с черным воротником, ее Радий и в сумерках узнал. Он, Витька Алексеев, первый бросился тогда заступаться за девчонку, он догнал, схватил и узнал Радия. Другие не вмешались бы не в свое дело, если бы не Витька, другие если б и вмешались, так не отправили бы в милицию. А этот везде лезет, больше всех ему надо! А какое имеет право?! Дружинник? В городе дружинников развелось до черта, но ведь не каждый ввязывается, хватает по пустякам. А этот… Из-за него засыпались, из-за него пошло все наперекосяк. Куда это он заворачивает? На Садовую, конечно, к своей студенточке. Нет, ты не торопись, дружинник, честняга! Сперва со мной свидание состоится, а там поглядим…
Мороз торопил прохожих, гнал в теплые квартиры. На заснеженной аллее сквера попалась навстречу только тетка, до глаз закутанная в шаль. Кругом больше никого. Сумерки. Радий прибавил шаг. Догнал синюю куртку.
— Приветик, Витя. Что, разочарован? Старался, бежал, ловил, сдал, а я — вот он. Гуляю.
— Что ж, и судить вас не будут? А надо бы. Видел я, как вы ее избивали.
— Видел? В другой раз не гляди, сеньор Дон-Кихот. Не твое собачье дело за мной приглядывать.
— Мое. И в другой раз, если придется, схвачу за руку
— Какой смысл, Витя? Невиновны мы — факт, раз милиция нас отпустила. Так что проси сейчас прощения, что руки мне крутил, невиновному. Проси прощения, Дон-Кихот, пока я в добром настроении.
Виктор остановился. Светлый чубчик из-под серой армейской ушанки припорошен свежим снежком.
— Не пойму, ты мне угрожаешь, что ли? Запугиваешь? Зачем же, Радик? Тебе ли меня пугать?
— Ты так считаешь?
— Чего там считать, смелые парни не бьют девушку.
И Витька пошел по аллее. Он уходил, и в белом сумраке посерела его куртка, и ушанка армейская, и не узнать уж Алексеева. Радию стало страшно. Сейчас он потеряет себя окончательно, потеряет свою исключительность, свою сильную личность — все, что осталось еще у него в этот вечер. Последние крохи своего
Он плохо сознавал, зачем догоняет Алексеева. Плохо понимал, какая сила гонит его по аллее сквера, где черные голые яблони, до ветвей в сугробах, стоят шеренгами справа и слева. Они словно смотрят, как бежит сквозь их строй жалкий мелкий подонок с длинными волосами, в импортной шубе с шалевым воротником, подонок с испуганным, ничтожным лицом… Или без лица… Нож уже не лежал в кармане, он удобно вложился в ладонь наборной рукояткой, нож толкал к действию, завораживал, приказывал отомстить за собственную его, Радия, низость. Не будь ножа, Радик малодушно расплакался бы. Но в руке наборная ручка…