Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 187)
Многие на него посмотрели с осуждением, а молодая девушка и парень громко рассмеялись.
— У нас нет ни рабов, ни господ, — попытался разрядить пикантную ситуацию, стоявший неподалеку Плёсов.
Мужчина задумчиво покачал головой и, глядя в море, тяжело вздохнул.
— Так я же не про нас, а про Россию.
Вскоре берег пропал из виду, и теплоход разрезая воду, взял курс на Японию. Стемнело. Теплоход совершенно не качало, и только пенный след от винтов за кормой и урчание моторов говорили что корабль движется.
По радио объявили, что первая группа может менять деньги. Все возбудились, толпа у борта быстро уменьшилась.
— Куда спешить, успеем, — придержал Малахов Сергея второго.
Леонид смотрел в чёрное пространство ночи. Ему сейчас ничего не хотелось. Ни обмена денег, ни экскурсий по Японии, никаких приобретений. Жить не хотелось. «Зачем я с этим всем связался? Сидел бы сейчас дома, смотрел телевизор, — посмотрел на часы, — Фу ты, там ещё день, и я бы был на работе». Эта мысль о расхождении во времени изменили настроение, и он пошёл в каюту.
Денег поменяли всего восемьдесят пять рублей, за которые дали сорок две тысячи пятьсот иен. Все туристы на корабле пытались осознать курс непривычных денег. Наконец, пришли к наиболее понятному варианту, что один рубль стоит пятьсот иен.
Леонид положил деньги в карман, лёг и хотел уснуть Вначале мешали разговоры попутчиков и свет, а позже хлопающие двери туалета, находящегося рядом с каютой, вода сливающаяся в унитаз, шаги за стеной и наверху. Мешало уснуть всё. «Я сам себе мешаю», — решил Леонид и, немного ещё помучившись, уснул.
Проснулся он от сильной головной боли. Очень болела левая затылочная часть головы. Он крутился и, наверное, стонал. Проснулся Михаил:
— Лёнь, что с тобой?
— Голова разрывается.
— Это от перемены часовых поясов, — объяснил Пекерман, — мне Вера положила лекарства, сейчас я тебе что-то дам от головы.
Он достал из чемодана пакетики с разными таблетками и читал на них надписи, сделанные рукой жены:
— Так, это от кашля, это слабительное, это снотворное, вот, от головной боли — анальгин.
Михаил налил в стакан воды и дал таблетку. Леонид принял таблетку, запил водой. Боль проходила очень медленно.
Утром Леонид встал с тяжёлой головой, подташнивало. В ресторане к еде не прикоснулся, только выпил чашечку кофе. Вышли на экскурсию в город.
Старинный город-порт Канадзава основали благодаря уютной мелководной бухте. Она, как клякса в виде запятой, обозначилась на карте города. В старину её небольшая глубина удовлетворяла плоскодонным судам, но с появлением крупнотоннажных кораблей утратила своё значение, и только после того, как бухту углубили, в 1970 году открыли новый современный порт. Всё это рассказывала женщина-экскурсовод, но до Леонида оно с трудом доходило. В городе с древних времён осталась «Самурайская деревня» с узкими улочками и маленькими домиками, княжеский замок, по европейским меркам небольшой двухэтажный особняк, и главная достопримечательность города — фарфоровая фабрика, изготавливающая посуду с известной во всем мире маркой «Кутани».
Леонид еле передвигал ноги, почему-то начала болеть спина. Он еле выдержал экскурсионную нагрузку и, придя на теплоход, лёг.
— Лёня, идём поужинаем, ты ведь ничего с утра не ел, — но тот только отрицательно помотал головой.
Вечером теплоход вышел из тихой бухты и сразу попал в небольшой шторм. Началась качка, и Титоренко стало совсем плохо. Уснуть ему удалось под утро, но когда его увидел Михаил, то испугался. Леонид не мог говорить, мычал, лицо у него перекосилось и появилось косоглазие. Они стояли в порту Кагасима, теплоход не качало, и Михаил пошёл искать врача. Корабельный врач не очень торопился.
Когда увидел состояние Леонида, спокойно констатировал:
— Нужно бы сделать кардиограмму и передать в пароходство, но мне для этого нужна магнитофонная кассета, а у меня её нет.
Михаил взял с собой пару кассет, чтобы проверить покупаемый магнитофон, и он тут же отдал одну врачу.
— Там запись есть, нужно стереть.
— Сотрём, — лениво ответил врач, видимо недоволен тем, что появилась дополнительная работа.
— Доктор, — попросил Михаил, — вы можете это сделать сейчас, пока мы не ушли на экскурсию?
— А вы мне и не нужны, я сделаю кардиограмму с медсестрой. Да и торопиться некуда. Пока мы в порту, нам запрещают японцы связываться по радио с кем бы-то ни было.
— Почему? А когда же вы её передадите?
— Ночью, а получат они утром, когда придут на работу.
Леонид слышал и понимал всё что говорили, но совершенно отстранёно, как бы всё его не касалось.
Врач сделал какую-то инъекцию, и Леонид уснул. Михаил же с группой ушёл на экскурсию, и вернулся на теплоход на обед. Зашёл в каюту и увидел, что Леонид пытается сесть.
— Сиди, Лёня, и скажи если можешь, что ты хочешь.
Леонид мычал, пальцем показывал на свой пиджак и пальцами делал движение, почти во всём мире обозначающее деньги. Михаил достал из кармана деньги и спросил, что он хочет. Леонид продолжал мычать и показывал на Михаила.
— Ты, наверное, хочешь, чтобы я отоварил твои деньги?
Леонид радостно закивал головой и выдавил что-то похожее на «да».
— Э, дружок, значит не так плохи твои дела. Я тебе куплю то, что и себе. Годится?
— Мга, мга! — подтвердил Леонид.
Зашёл врач, пощупал пульс, фонендоскопом прослушал сердце.
— Леонид Борисович, вам необходимо нормально питаться. Еду Вам я распорядился приносить в каюту. И я Вам сделал назначение. Будете принимать лекарства, а их приносить будет сестричка. Я думаю, что у Вас пройдёт всё хорошо. Вы меня поняли?
— Мга, — произнёс Леонид и вымученно улыбнулся.
— Вы сделали кардиограмму? — спросил Михаил.
— Да, конечно!
— И как она?
— Я не специалист, но мне кажется, что ничего страшного.
— Вставать ему пока нельзя. В туалет, может только, с посторонней помощью. Мы с сестрой не оставим его без внимания.
Врач оказался внимательным вопреки первому впечатлению, который он произвёл на Михаила… Через день пришёл ответ из медицинского управления пароходства запрещающий больному выходить на берег и даны некоторые рекомендации по уходу за ним и лечению.
Через несколько дней Леонид стал подниматься и ходить в ресторан принимать пищу. Говорил он короткими фразами, почти невнятно, но Михаил его понимал. В Токио Михаил приобрёл обоим по магнитофону за тридцать три тысячи иен каждый и искусственные красивые ковры по семь с половиной тысяч, а на оставшиеся деньги мелких сувениров.
Круиз закончился через две недели, и обратный маршрут Леонид проделал в полусознательном состоянии. И чемодан, и магнитофон с ковром ему пришлось нести самому, что в его состоянии было смерти подобно. Такова была советская действительность, что каждая тряпка, любая вещь доставалась людям с колоссальным трудом, иногда с риском потерять здоровье или свободу, а иногда и жизнь. Ходила даже такая поговорка: «Чем добру пропадать, пусть лучше пузо лопнет».
Добравшись домой на автопилоте, Леонид попросил своего друга, хирурга, поехать с ним к врачу. Тот, не зная Лёниного состояния, сказал, что сейчас приедет, а Леонид пусть идёт в поликлинику.
Леонид сел за руль своей «Шестёрки» и поехал в поликлинику в центре города. Когда друг увидел Леонида, он стал ему говорить, что зачем он приехал машиной, ему и пешком нельзя ходить. Леонид засмеялся:
— Я же из Японии через всю страну с поклажей прошагал, а здесь два километра проехал.
— Дурак ты, Лёнька, подохнуть мог.
— Все подохнем.
Врачи, осмотревшие и обследовавшие Титоренко, сказали, что вызывают «скорую» и отправляют его срочно в областную больницу. Врач невропатолог, пожилая рыжая женщина, поставила окончательный диагноз:
Леонид попросил своего друга поставить его машину в гараж и укатил на «Скорой помощи» в областную больницу.
Лечение продолжалось долго, но постепенно улучшалась речь, отрегулировалось кровяное давление и только чуть косил глаз, и лицо также оставалось немного перекошенным.
Титоренко любили друзья, уважали сослуживцы и в его отделение шёл целый день поток людей. Особенно людно было по вечерам, когда заканчивался рабочий день, и Леонид принимал посетителей во дворе.
Примерно через месяц в больницу, в рабочее время пришёл Млынарь.
У Титоренко ёкнуло под сердцем от неприятных воспоминаний. Василий спрашивал его, как здоровье, как съездил, но Леонид понимал, что волнует Млынаря больше всего. И хотя у того хватило такта не спрашивать, Леонид сам сказал: