Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 168)
В отличие от Титоренко, Наум Цезаревич мужчина сухонький, лицом и статью очень похож на известного французского актёра-комика Луи де Фюнесаса. Ему знакомые говорят:
— Слушай, Нюма, вчера ты классно сыграл полицейского. Но я не понял, почему ты не переспал с той девочкой.
— Я-то переспал, правда, с другой, и не девочкой, а ты я слышал…
Наум Цезаревич недавно купил «Жигули» ВАЗ-2104, или по-простому «четвёрку», и иногда приезжает на ней на работу. Сейчас его жёлтая «четвёрка» стоит во дворе. С неё и начался разговор.
— Наум Цезаревич, сколько Вы уже за полгода наездили?
— Двести тридцать километров.
— А зачем Вам машина в таком случае? До работы четыреста метров, а больше Вы никуда не ездите. Да и на работу Вы в ней приезжаете раз в неделю.
— Лёня, Лёня! (Наум Цезаревич старше Титоренко на десять лет, должности у них равноценные, знал его ещё мальчиком, поэтому и обращается с ним на ты), — Ты знаешь, что наше правительство может в любой день провести денежную реформу, и от сбережений, которые ты копил много лет, останется один «пшик». А дом, машина — всегда деньги. Тем более, когда на спидометре немного километров.
— Да кто Вам поверит, что за пять лет Вы наездили три тысячи километров? Спидометр запросто перекручивается.
— Об этом мне рано думать, а вот с долгами перед моими родственниками, надо рассчитываться.
Наум Цезаревич посмотрел на свои массивные золотые часы с таким же массивным золотым браслетом:
— Куда это Дора запропастилась?
— А то Вы не знаете — по базару бегает. Это Вы и на работе и дома снабженец, а у неё муж интеллигент и не будет на базаре от бабок выслушивать: «А ты очи видкрый, що, не бачыш?» И, кстати, насчёт денег: Вот у Вас золотые часы с браслетом. Они стоят кучу денег. Продайте и рассчитаетесь с долгами.
Наум Цезаревич хихикнул:
— Ну, Леонид Борисович, Вам уже пора знать, что в советском государстве торговля золотом и драгоценностями запрещена, это уголовщина.
— Сдайте в скупку в ювелирторге.
— Мне в ювелирторге дадут столько, что не хватит денег на простые часы, а эти стоят бо-о-ольших денег. Во первых, они старинные. Моя бабка, сохранила их для меня, даже в войну не продала, а во вторых,
— Вон идёт ваша Дора. Она под тяжестью сумок даже ниже стала.
— Здравствуйте, Леонид Борисович!
— Здравствуйте, Дора!
— У нас на днях техосмотр, так что, я пошёл, — сказал Титоренко, показывая Доре, что у них был деловой разговор.
Прошло пару лет. «Социалистическая экономика», которой так гордились советские правители, тихо умирала.
Стоя на автобусной остановке, Наум Цезаревич услышал разговор двух прилично одетых мужчин, «при галстуках».
— Если экономика наука, то как она может быть социалистической или капиталистической? Разве математика, физика, химия бывают социалистическими или капиталистическим?
— Мозги у нас стали социалистическими, и видим мы всё в перевёрнутом виде, как через линзу.
— А мне кажется, что мы вообще потеряли зрение, а пользуемся слухом, которое нам привило радио.
— Знаешь, у меня осталось обоняние и я слышу, как всё провонялось.
— Тише, не трепись. Хоть сейчас и не сталинские времена, но загреметь за такие слова можешь.
— Ну и что? Поменяю одну зону на другую.
— Ты знаешь, есть постановление Совмина, чтобы увеличить услуги населению. Ведь на книжках и в чулках населения лежат миллиарды, за которые нельзя ничего купить и это при нашей нынешней мизерной зарплате.
— Да, конечно. Мы страна воров. Воруем всё: бумагу, инструмент, краску, стройматериалы и всё, что не попадётся под руку.
— Мы не воруем, а берём своё.
Подошёл автобус, мужчины и Наум Цезаревич сели в него. Вернее не сели, а запрессовались так, что дышать было трудно.
Пожилая женщина, с болью в голосе, обратилась к парню, прижавшему её к стойке:
— Мальчик, подвинься чуть-чуть.
Тот обиделся:
— Усатых мальчиков не бывает, — и попытался отдвинуться от неё.
— Мужчина! — послышалось рядом, — что вы легли на меня?
— На вас? Только под наркозом.
— Ха, ха раздался смех.
— Чего ты ха-хакаешь?
— Закрой своё хлебало, нажрался с утра, водярой и перегаром всех травишь.
— Я за свои пью, и не твоё дело, понял? А хочешь получить, по сусалам — получишь.
— Ладно, выйдем, разберёмся.
Наум Цезаревич вышел на воздух, с облегчением вздохнул и подумал, что надоели эти автобусно-троллейбусные концерты. И вспомнил, что один из мужчин говорил о постановлении правительства об увеличении услуг населению.
— Надо разузнать, что за постановление, — решил он про себя.
Дело в том, что Польский раньше работал в системе бытового обслуживания населения, но ушёл из-за конфликта с начальством, хотя по своему характеру старался не конфликтовать.
На следующий день он пошёл в Областное управления бытового обслуживания населения и узнал, что в постановлении правительства говорилось о том, чтобы «для удовлетворения нужд населения» Госплан выделил значительное количество стройматериалов, а министерства, ведомства, Республики, руководство краёв и областей приняли меры для их реализации посредством оказания строительных услуг.
Наум Цезаревич в своём тресте начал «работать» со своим руководством и через три месяца организовал «Участок по заказам населения» при облремстройтресте, который и возглавил.
Услуги населению выполнялись в незначительном количестве, в зависимости от наличия рабочей силы и стройматериалов. Это кирпичная кладка, устройство крыш и отопления, некоторые отделочные работы, кроме штукатурки, которая была очень трудоёмкой. План участок выполнял и Польский числился на хорошем счету у начальства.
Утром на разнарядке Польский распорядился звену Николая Дзюбы в составе трёх человек, поехать на ремонт стропильной системы и по устройству кровли из шифера в район Ново-Николаевки, по указанному адресу на ул. Варшавской.
— Большая там работа? — спросил Дзюба.
— Не очень. В одном месте нужно заменить подгнивший мауэрлат: Там подтекала кровля и он сгнил, и посмотреть стропила. Естественно, сорвать старую кровлю и настелить шифер. Наряд получите у Симы Израилевны и грузите материалы. Я постараюсь к вам в течении дня подъехать.
В то утро не знал Польский и никто из его окружения, что эта незначительная, рядовая работа сыграет с ним и другими людьми такую шутку, что она останется в их памяти и памяти многих людей навсегда, а кое-кому и изменит жизнь.
В звене, кроме сорокадвухлетнего, плотного, или, как говорят на Украине, «крэмэзного» Дзюбы, работал худой, высокий, вертлявый как ртуть, балагур Пётр Алисов и молодой, чернявый, ещё не служивший в армии, Федька Чернов, сосед Алисова. Федькина мать попросила Петра взять его в ученики.
— Возьми, Петя, его к себе в бригаду, может человеком станет. А то, знаешь, учиться не хочет, целый день на улице. Уже несколько раз возвращался домой выпивши. Где деньги на водку берёт — не знаю. Дружки его до тюрьмы доведут.
— Хорошо, Глаша, я потолкую с бригадиром, он мужик деловой, поговорит с начальством и всё устроим. С тебя магарыч.
— За мной дело не станет. С первой Федькиной получки поставлю.
Петрова жена Екатерина работала на чулочной фабрике, её фото постоянно украшало Доску почёта, и недавно её «выдвинули», а затем избрали депутатом городского Совета. Петя по этому поводу с гордостью говорил, опуская плечи и вытягивая вверх голову, своим коллегам по работе, а вернее, собутыльникам:
— У меня жинка депутат Горсовета! Я теперь не просто Петя Алисов, а муж депутатки.
Мужики смеялись и прозвали Алисова «Муж депутатки». Сначала Петро обижался, а потом привык и даже отзывался на это прозвище с комментарием:
— Хоть она и депутат Горсовета, но я же её е amp;у.
— Рассказывай басни. Каждый вечер шатаешься как маятник, в ворота не попадёшь.
— Я как маятник, а он у меня стоит, как солдат на посту у Мавзолея, и попадает, куда ему положено. Ты бы так попадал. Наливай, давай, только не мимо рюмки.
— А я стар стал, попадать не стал, больше туда, чем мимо. Дёрнули!