Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 115)

– Ну, на улице грязно, рядом стройка, на подошвы налипает грязь.

– Нет, следов не было, – заверил он. – Линолеум светлый, я бы увидел.

– Скажите, разминувшись с вами, Юрий пошел к остановке?

– Не знаю... Он побежал через дорогу. Помню, что в это время автобуса на остановке уже не было.

– А когда выбежали из дома, никого не встретили?

– Никого. На улице никого не было.

– Хорошо. Вернемся к Юрию. Вы сказали, что хотели спросить у него, куда он собрался. Из чего вы заключили, что он собрался куда-то ехать?

– Как из чего? С таким чемоданом – прямая дорога на вокзал или в аэропорт.

Что ж, резонно. Правда, с чемоданом, даже очень большим, можно перейти жить в другой дом, переехать в другой район города...

– Еще один вопрос. Сергей Сергеевич. Вы не знаете, есть у Юрия друзья или знакомые в других городах?

Черпаков помедлил с ответом ровно столько, сколько понадобилось, чтоб заподозрить его в обмане.

– Нет, не знаю.

Я посмотрел на часы. Нетерпение, с которым я ожидал приезда Логвинова, прошло. У меня не оставалось сомнений в том, что он вернется один.

Глава 2

Вторник, 25 сентября

Против моего ожидания прокурор ни словом не упрекнул за вчерашнюю мою инициативу. Он молча, не перебивая, выслушал нас с Волобуевым, покрутил в руках заключение судебно-медицинского эксперта и вернул его мне.

– Вышемирский умер от сердечного приступа, – сказал он. – Это установлено. Обстоятельства его смерти запутаны, подозрительны, но объективно налицо лишь признаки кражи. Только признаки... – Он посмотрел в мою сторону. – Что ж, Владимир Николаевич, приступай. Принимай дело к своему производству и не тяни, постарайся успеть до понедельника. – Прокурор мельком глянул на висящий сбоку планшет со словами «Без трех версий не докладывать». – Я бы начал с поиска ответов на все «кто»: кто, кроме Черпакова, навещал Вышемирских, кто взял кассету с пленкой, кто оставил след на книге. Потом выяснятся и все «почему». Профессор был постоянно на людях – значит, преподаватели, студенты, кто-то из них обязательно прояснит ситуацию. Сын Вышемирского тоже сплошное белое пятно. Его надо найти во что бы то ни стало. Впрочем, я плохой помощник. – Он положил ладони на крышку стола, что делал всегда, заканчивая разговор. – Вот ребята из милиции – те помогут. Выделим тебе двух человек. И, пожалуйста, займись этим делом вплотную, не забудь: со следующей недели ты у нас в штате. Вопросы есть?

Какие могут быть вопросы? Просьбы – другое дело. Я попросил санкцию на выемку корреспонденции, адресованной Вышемирским, и тут же получил ее.

Мы встали, собираясь идти.

– Владимир Николаевич, задержись, – попросил прокурор. – Есть для тебя кое-что...

Он усадил меня на прежнее место и не спеша подровнял стопку бумаг у себя на столе.

– Не знаю, пригодится тебе это или нет, но мне уже приходилось встречаться с Вышемирским, – сказал он. – Лет пять или шесть назад он проходил свидетелем по одному делу. Времени прошло немало, но когда ты сказал, что профессор в прошлом перенес инфаркт, как-то разом всплыло.

Иван Васильевич подобрал валявшийся на краю стола карандаш и сунул его в стальной стаканчик, а я мельком подумал, что настроение у него, наверное, не всегда такое мирное, если карандаши все же разлетаются по столу, а бумаги оказываются в беспорядке.

– Дело ты найдешь в архиве, – продолжал он. – В подробности вникать не буду, расскажу вкратце. Тогда к нам поступило анонимное письмо. Письмо как письмо, разве что покороче, чем обычно пишут анонимщики. В нем сообщалось, что в одном из учебных институтов берут взятки. Назывались фамилии двух преподавателей. Уголовный розыск устроил проверку. Факты подтвердились. На приемных экзаменах оба преподавателя, фамилии которых назывались в письме, когда за деньги, когда просто по знакомству ставили абитуриентам завышенные оценки. – Иван Васильевич поправил телефонный аппарат. – Я возбудил дело. Началось следствие. Один из подследственных, пожилой болезненный человек, не дожил до суда, умер от инсульта. Второго народный суд приговорил к лишению свободы. Об этом процессе писала и местная и центральная пресса...

Еще одна деталь. Взятки. Шесть лет назад. «Стоп! – подумал я. – Так ведь Юрий, сын Вышемирского, по словам Черпакова, примерно в то же время учился на филологическом факультете!»

– Профессор имел какое-нибудь отношение к делу? – спросил я.

– И да и нет. Оба преподавателя были с его кафедры. Он рекомендовал их в приемную комиссию на период вступительных экзаменов. Только и всего. Следствие установило, что никакого другого отношения к ним он не имел. – Прокурор подобрал со стола канцелярскую скрепку и, поискав, куда ее деть, бросил в ящик стола. – Тогда у меня сложилось вполне определенное мнение о Вышемирском. Он оставлял впечатление человека, далекого от житейских забот, примерно таким я всегда представлял себе человека науки, хотя понимаю, что все это немного книжно и наивно: эдакий убеленный сединами старик с фолиантами под мышкой, сидящий у огромного письменного стола с зеленой лампой, а вокруг книги, книги, книги...

Между прочим, все сходилось: и книги, и фолиант, и стол, и лампа.

– ...Во время допроса он был подавлен, долго не хотел верить в случившееся. На следующий день нам сообщили, что профессора увезли в больницу. – Прокурор вытащил из стального стаканчика карандаш. – Подвело сердце. Приступ был затяжной, во время рассмотрения дела в суде он все еще был на постельном режиме.

– Скажите, а кто был автором анонимного письма? – спросил я. – Вы установили его?

Прокурор бросил карандаш на стол.

– Я уж думал, что ты не спросишь. Автора мы нашли. Им был доцент Черпаков...

Не растерянность, нет, сомнения – вот что одолевало меня утром следующего дня. Сомневался во всем. В том, что Вышемирский умер от сердечного приступа. В то же время не мог не верить – передо мной лежало полное, убедительное и категоричное заключение медиков. Секундой позже, противореча сам себе, сомневался, что его смерть носила насильственный характер. Не разделял я и мнения прокурора о том, что в доме профессора была совершена краха. Да и как было не сомневаться? Объективных данных не было, одни догадки, предположения. Как говорится в законе: «Налицо только признаки преступления и... отсутствие обстоятельств, исключающих производство по делу».

Но в чем я сомневался больше всего, так это в том, что не преувеличиваем ли все мы: ну, умер человек, ну, пропала кассета с пленкой, ну, нет на месте денег, мало ли что случается в жизни? Завтра вернется сын Ивана Матвеевича, и окажется, что деньги взял он, но с разрешения отца, и не на что-нибудь, а на приобретение редкого лекарства, а на пленке, скажем, был записан концерт Аллы Пугачевой. Вот будет номер! Оставалось надеяться на такое завтра. В конце концов кто сказал, что в результате нашей деятельности на ком-то обязательно должны защелкиваться наручники?

А пока... Пока нам надо было, искать Юрия и заодно делать все возможное для восстановления событий, предшествовавших смерти профессора.

Мы могли жаловаться на что угодно, только не на отсутствие сюрпризов. Каждый час приносил все новые и новые данные, но далеко не все они поддавались расшифровке. Не могу сказать, что сообщение прокурора о Черпакове не произвело на меня впечатления, но, к примеру, заключение экспертов-трассологов, данное ими накануне, обеспокоило больше. Поздно вечером им удалось восстановить текст, спиленный на каминных часах. «Адвокату, не знающему поражений», – было когда-то написано на них. И дата: «1955 год». Известно, что Вышемирский был человеком, далеким от юриспруденции, физиологом, а не адвокатом. Часы подарил ему сын Юрий, тоже не имеющий отношения к адвокатуре. Первое, что пришло на ум, – часы краденые. Я мог и ошибиться, но проверить эту версию было необходимо. Заняться этим я поручил инспектору Сотниченко.

Вопросов прибавлялось, а ответов пока, увы, не было. Поневоле приходилось возвращаться к фактам, известным наверняка. Итак, 24 сентября около семнадцати часов в доме номер один по улице Доватора от сердечного приступа скончался профессор Иван Матвеевич Вышемирский. Спустя пятнадцать-двадцать минут из дома вышел его сын. В руках он нес чемодан. Встретивший его Черпаков, сослуживец профессора, уверен, что Юрий собрался в дорогу. Это не мог быть отъезд в командировку: Логвинов, побывавший на комбинате, где работал Юрий, узнал, что Вышемирский уже второй день не выходит на работу. Далее. В семнадцать тридцать Черпаков, успевший побывать в доме, в испуге выбежал на улицу и, не назвавшись, сообщил о случившемся. Еще через пятнадцать минут на место происшествия прибыла милицейская машина. К тому времени с момента смерти Вышемирского прошло около сорока минут. Со временем более-менее ясно.

Теперь о посетителях. Слепок с туфель Черпакова полностью совпал со следами на пороге комнаты профессора, на веранде и у входа в дом. Показания Сергея Сергеевича отчасти подтвердились. С женщиной по-прежнему не все понятно. Размер туфель тридцать шесть. Обувь стандартная. Платформа. Имеет ряд индивидуальных признаков. Идентифицировать было бы нетрудно, только вот сравнивать пока не с чем, но кое-какие выводы сделать все же можно: след сухой, значит, она пришла в дом до того, как начался дождь, то есть до половины пятого. Черпаков, заглянув в комнату, видел валявшиеся под стеллажом книги. Еще один штришок: женщина ушла раньше, чем появился Сергей Сергеевич. Таким образом, нетрудно установить, что она находилась в доме между половиной пятого и пятнадцатью минутами шестого, может быть, одновременно с Юрием. Вывод: она в равной мере могла быть как знакомой Юрия, так и знакомой его отца.