Владимир Панфилов – Гносеологические аспекты философских проблем языкознания (страница 56)

Аналогичный путь развития прошла в древнегреческом языке форма двойственного числа существительных. Как отмечает И.М. Тронский, в древнегреческом языке эта форма первоначально употреблялась, когда речь шла о небольшом количестве, и в этом своем значении противопоставлялась другой форме множественного числа, которая использовалась, когда речь шла о большом количестве[516].

Как отмечает Г.М. Василевич, сохранившийся в верхоленских говорах эвенкийского языка суффикс двойственного числа -тi получил значение двойственности из

«семантики личного местоимения 1 л. мн. ч. вкл. ф. мụт < мụтi > мụнти или мẏт < мẏнтi…, которое первоначально обозначало я + ты, я + он, т.е. я + другое лицо (первый вариант), мы + ты, мы + он (второй, более поздний, вариант)»[517].

В истории развития некоторых языков отмечаются и явления как будто противоположного характера. Так, например, форма именительно-винительного двойственного числа существительных на -а древнерусского языка в современном русском языке получила значение именительного падежа множественного числа сначала существительных со значением парности, а затем и названий непарных предметов (ср. рукав-а, берег-а и т.п., но и город-a и т.п.)[518]. Аналогичные процессы имели место и в других индоевропейских языках[519]. Однако такого рода явления не могут быть истолкованы в том смысле, что значение множественности развивается из значения двойственности и это последнее по времени своего возникновения предшествует первому. В указанных выше случаях мы имеем дело с переосмыслением отдельных форм двойственного числа, поскольку последнее, существовавшее в этих языках наряду со множественным числом, постепенно исчезает и в них остается только единственное и множественное число (исключение в этом отношении из славянских языков представляют лишь лужицкие и словинский). К тому же некоторые формы двойственного числа в этих языках приобретают значение и единственного. Так, например, в том же русском языке родительный падеж единственного числа существительных, сочетающихся с числительными три и четыре, есть результат переосмысления именительно-винительного падежа двойственного числа на -а (ср. два стол-а, три стол-а, четыре стол-а)[520].

Начальный этап развития счета, когда при наличии понятия ‘один’ и ему противопоставляемого ‘не-один’ (≈ ‘много’) возникает также понятие ‘два’, во многих языках находит свое проявление в том, что числовые обозначения выше ‘двух’ образуются путем комбинации числовых обозначений ‘один’ и ‘два’. Вместе с возникновением числового обозначения ‘два’ возникает и счет как таковой. И.А. Бодуэн де Куртенэ по этому поводу писал следующее:

«До тех пор, пока существовало только представление 1, не могло быть и речи о количественном мышлении. Только появление понятия 2 сделало возможным возникновение счета и арифметики. В языковом мышлении два является числом высокого напряжения, поддерживаемого постоянно напоминающей о себе двойственностью, парностью и противоположностью как в физическом, так и в общественном и в индивидуально-психическом мире. Это положило начало особому числу, в отличие от единственного и множественного числа»[521].

По свидетельству некоторых исследователей «первобытных» народов число ‘два’ было предельным у ряда из них. Так, например, Е. Феттвайз сообщает, что только до ‘двух’ считали семангпигмеи (Semangpygmäen) Малаккского полуострова и индейцы племени конибос (Conibos) в Южной Америке. Интересно, что по данным того же автора сакаи Малаккского полуострова, считающие до ‘трех’, соответствующее числовое обозначение употребляют также и в значении ‘много’[522].

Если переход от количественных понятий ‘один’ – ‘не-один’ к количественным понятиям ‘один’ – ‘два’ – ‘много’, по-видимому, является общей закономерностью в развитии количественных понятий, то при дальнейшем развитии счета у различных народов в качестве предельных могли выступать различные числа[523], в частности, потому, что у них использовались различные множества-эталоны. По-видимому, у многих народов на одном из этапов развития счета предельным было число ‘пять’, о чем, например, может свидетельствовать, что:

1) числовое обозначение ‘шесть’ этимологизируется как ‘много’;

2) числовые обозначения до ‘пяти’ обнаруживают некоторые специфические черты по сравнению с таковыми же после ‘пяти’.

Так, например, в нивхском языке:

1) если собственно количественное обозначение *т′о ‘пять’ по своему происхождению связано с названием ‘рука’, то собственно количественное обозначение *на ‘шесть’ этимологизируется как ‘много’;

2) если количественные числительные до ‘пяти’ включают в свой состав показатели систем, то в отличие от этого их включают лишь некоторые количественные числительные после ‘пяти’, чем объясняется и различие синтаксической позиции тех и других числительных (см. выше, гл. V § 8).

В кетском языке предикативные формы числительных до ‘пяти’, с одной стороны, и после ‘пяти’, с другой стороны, образуются различными способами[524].

В качестве предельных на том или ином этапе развития счета у разных народов выступали и другие числа первого десятка, однако такие этапы также не были общими для всех них. Так, например, по сведениям К. Келлер, в языке индейцев чонтал есть числительные только до ‘шести’ включительно[525], в кетском языке числительное ‘семь’ употребляется также в значении ‘много’[526] и, следовательно, у кетов число ‘шесть’ также было когда-то предельным и т.д. В дравидийских языках со словами, обозначавшими тот или иной вид множества объектов, обнаруживают этимологическую связь несколько числительных первого десятка[527], что позволяет выделить соответствующее количество ступеней развития счета у носителей этих языков. Таким образом, этимологический анализ числительных различных языков и некоторые другие языковые данные дают возможность в той или иной степени восстановить этапы развития счета у каждого из носителей соответствующего языка.

§ 12. Порядковое число и порядковые числительные

Количественное число отражает свойство, общее равномощным множествам. В языке оно выражается прежде всего количественными числительными. В отличие от этого порядковое число, фиксирующее отношения неравномощных множеств, выражается в языке порядковыми числительными. Хотя

«существование неравномощных множеств связано с существованием равномощных множеств»[528],

познанию отношений между неравномощными множествами, установлению места того или иного множества в ряду других множеств, исторически, по-видимому, предшествует выявление количественного числа как свойства равномощных множеств. В истории развития соответствующих языковых явлений это находит свое проявление в том, что, во-первых, в ряде языков, имеющих в той или иной степени развитую систему количественных числительных, совсем нет порядковых числительных; во-вторых, порядковые числительные в тех языках, где они есть, образуются от количественных числительных.

Так, например, нет порядковых числительных в нивхском языке (его амурском диалекте), если не считать порядковых числительных нуγи ‘первый’, ‘передовой’ и п′ор ‘первый’, которые не соотносятся с количественным числительным ‘один’. Для указания на то место, которое занимает тот или иной предмет в ряду других предметов, в этом диалекте используются сложные описательные выражения. Так, чтобы указать на первый дом в верхнем (по течению реки) конце деревни, употребляется выражение к′эqр ых п′и дыф, на второй дом – к′эqр ых п′и дыф т′ый эршq п′и дыф (букв.: ‘в верхнем конце деревни находящийся дом, еще (за ним) находящийся дом’). Существуют также некоторые индивидуализированные названия тех или иных объектов по месту, занимаемому ими постоянно в том или ином их объединении. Так, например, первая собака в упряжке называется нуγис ‘передовой’, ‘вожак’, вторая – латрат, третья – латрат эршq п′ид′ (букв.: ‘находящаяся за латратом’).

В отличие от амурского диалекта в восточно-сахалинском диалекте указание на порядковое место того или иного объекта передается словами, образованными от количественных числительных путем прибавления суффикса изъявительного наклонения глагола -д и соединительного гласного и[529]. При этом, однако, эти производные слова, как правило, употребляются в заместительной функции, т.е. вместо имени существительного, и крайне редко выступают в функции определения.

По существу описательным способом выражаются порядковые понятия в дагестанских языках. Как отмечает Л.И. Жирков, в таких дагестанских языках, как лезгинский, табасаранский и других, они обозначаются путем сочетания количественных числительных с причастной формой глагола со значением ‘сказанный’, ‘названный’, ‘называемый’, так что такого рода сочетания буквально означают ‘один называемый’, ‘два называемый’ и т.п.[530] Таким образом, в дагестанских языках наблюдается лишь становление порядковых числительных как особого лексико-грамматического разряда слов.

По данным Б. Уорфа, весьма своеобразно соотносятся количественные и порядковые числительные в языке хопи. В этом языке количественные числительные, а также форма множественного числа существительных, как отмечает Б. Уорф, употребляются только тогда, когда речь идет о реальных множествах предметов (например, о десяти лошадях, о семи человеках и т.п.)[531], т.е. о дискретном количестве. В то же время в отличие от индоевропейских языков количественные числительные и форма множественного числа существительных в языке хопи не употребляются, когда речь идет о воображаемых (по терминологии Б. Уорфа) множествах типа десять дней, десять ударов колокола и т.д., которые не образуют реального множества[532], т.е. множества, состоящего из одновременно существующих предметов. Иначе говоря, количественные числительные и форма множественного числа существительных в языке хопи не используются, если речь идет о непрерывном количестве, т.е. о величине. В этих случаях вместо количественных числительных выступают порядковые, так что английским выражениям типа they stayed ten days ‘они пробыли десять дней’ в языке хопи соответствуют выражения, буквально означающие ‘они прожили до одиннадцатого дня’, ‘они уехали после десятого дня’. Таким образом, порядковые числительные в языке хопи используются, если речь идет лишь о последовательно сменяющих друг друга явлениях, но не о месте того или иного предмета в ряду других предметов, образующих данное множество.