Владимир Осипов – Дубравлаг (страница 4)

В лагере Репников не примыкал ни к "антисоветчикам", ни к красноповязочникам. Был, так сказать, один на льдине. Усиленно изучал арабский, отлично владел английским. Интересовался йогой, индийской философией. У шпионов, замечено, какая-то тяга к индийской философии. Позже, когда меня посадили второй раз, в 70-е годы, Репников перебрался-таки в свою ненаглядную Америку.

Приведу пример строгости в соблюдении лагерного кодекса поведения. Как-то в "доме свиданий", когда ко мне приехала моя мама, а к другому заключенному — жена, я, естественно, с этим другим заключенным познакомился. И в зоне уже здоровались, разговаривали. Вдруг подходит ко мне один знакомый и говорит: "А вы знаете, кто он такой?" — "Какой такой, я не понимаю". — "Это активист Ронжин, сука, красноповязочник". — "Я этого не знал". — "Вот то-то и оно. Так можно и вляпаться". Я поблагодарил человека за информацию о Ронжине. "Вляпаться" — в данном случае означает не то, что он меня заложит чекистам, а то, что я себя пачкаю, свою репутацию общением с прокаженным. Т. е., со вставшими на путь исправления нельзя было не только вместе пить чай, но даже разговаривать и здороваться. Полный, абсолютный бойкот. Кстати, Ронжин. Майор Советской Армии, по каким-то неполитическим мотивам бежал из ГДР в Западный Берлин (стены еще не было). Работал на радио "Свобода" (тогда — "Освобождение"). Потом или добровольно вернулся, как другой офицер-перебежчик И. В. Овчинников (на 11-м работал преподавателем немецкого в лагерной школе), или был хитроумно вывезен из Мюнхена в ГДР. Рассказывают так. Шел Ронжин на работу, на радиостанцию. Остановилась машина. На безупречном немецком языке хорошо одетые молодые люди спрашивают такую-то улицу. Она оказалась по пути, и Ронжин соглашается проехаться с ними до этой улицы. Он садится, ему — кляп в рот, голову вниз и на хорошей скорости по хорошей немецкой автостраде — в лагерь социализма, в ГДР. Дали за измену 25 лет. Дело в том, что новый Уголовный кодекс с предельным сроком в 15 лет был принят в декабре 1958 года (точнее, даже не сам кодекс, а "Основы уголовного законодательства"), и тот, кто был осужден раньше, так и тянул свои 25 лет (потолок по прежнему, сталинскому, кодексу). Один юный антисоветчик, протеревший уши о транзистор, постоянный слушатель "Свободы", подходит к зданию клуба-столовой и слышит до боли знакомый голос. Только теперь этот голос обличал не коммунистическую тиранию, а — заключенных, не выполняющих производственную норму.

Еще о моральном кодексе. Подходит ко мне где-то уже в середине срока новичок и спрашивает: "Мне предлагают работать посудомоем на кухне. Это разрешается по лагерным законам?" — "Да, это не считается зазорным", — ответил я, и это было действительно так: работа на кухне в политической зоне морально не возбранялась. "А вы бы пошли работать на кухню?" — последовал второй вопрос. — "Никогда!" — ответил я, видимо, немного запальчиво и с чувством оторопи. "Тогда и я не пойду!" — решительно заявил абитуриент. Вроде бы нюансы, но человек хочет сохранить честь и достоинство, как это понимают в политзоне. Нас швырнули на самое дно, ниже некуда. Мы обезличены и унижены советским режимом, превращены, как любил говорить большевик Берия, в лагерную пыль. И при этом мы тщательно бережем свое понимание о чести и совести.

Проблема политзанятий. Еженедельно, скажем, по четвергам начальник отряда, т. е. офицер лагерной администрации МВД, наш официальный воспитатель, проводит политзанятия с заключенными: об очередном докладе Хрущева (Брежнева), о советской мирной политике, о достижениях в народном хозяйстве, об отщепенцах, мешающих строить коммунизм, который не за горами (было научно обосновано наступление первой фазы коммунизма в 1980 году), о борьбе с религиозными суевериями. Мы обязаны присутствовать, слушать и — желательно — выступать в прениях. За антисоветское выступление можно попасть на 15 суток в штрафной изолятор. За "просоветское", лояльное выступление начальник поставит галочку в тетради и решит, что лед тронулся, можно давить дальше. И первый, и второй срок я от посещений политзанятий категорически отказывался. Меня наказывали лишением ларька (т. е. права отовариваться продуктами в лагерном магазине 1 раз в месяц на 5 рублей из заработка), лишением свидания с родственниками и т. д. Был случай, когда одного эстонца, депутата довоенного сейма, водворили на 15 суток в ШИЗО (штрафной изолятор) за непосещение сих воспитательных бесед.

Некоторые правозащитники с воли упрекали, например, политзаключенного Анатолия Ивановича Корягина, что он слишком высоко "держит планку" и как бы морально давит этим на остальных, которые тоже должны к нему подтягиваться во вред своему здоровью. Но ведь мы никого не упрекали, скажем, из посещающих политзанятия. Кто как хотел, так и поступал — в строгий моральный кодекс это (т. е. просто молчаливое присутствие на занятиях) не входило. Прибыли два подельника: Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Последний не посещал политзанятий и вообще часто бунтовал. А первый ходил, присутствовал; никто ему лыко в строку не ставил.

Должен сказать, что хотя все так называемые "антисоветчики" были в той или иной степени противники советского режима, но к любым шпионам (чаще всего это были американские шпионы) испытывали, честно говоря, брезгливость. Хорошо помню, как Юрий Бадзьо в ответ на мое пожелание как-то помочь одному хорошему человеку, но, увы — в прошлом питомцу двухгодичной спецшколы ЦРУ (речь шла о Юрии Храмцове) сказал мне так: "Ни в коем случае! Ни о какой помощи таким лицам не может быть и речи. Мы не должны пачкаться!" Храмцов действительно пережил много. Когда американцы забросили своих агентов (Храмцова и однокашника по спецшколе Зайцева) где-то в районе советско-норвежской границы, спутник Зайцев предложил сразу пойти сдаваться. Юрий отказался. Тот стал стрелять. Но не убил, только серьезно ранил и пошел искать заставу. Зайцеву дали немного меньше. К концу своих 25 лет заключения Храмцов стал православным верующим, мы относились к нему с большой симпатией. Но Храмцов скорее был исключением. Чаще всего шпионы были людьми меркантильными и эгоистичными. Эта узкая категория зэков держалась обычно особняком и в наших коллективных акциях протеста не участвовала. Исключение — подданный английской королевы Будулак-Шарыгин. Но о нем после.

Власовцев к моему времени сидело немного. В хрущевскую оттепель была большая амнистия для тех, кто то ли в воинских формированиях, то ли в полиции служил немцам. Но амнистии не было для тех, за кем числилось конкретное убийство и участие в расстреле партизан, коммунистов. Те досиживали свои 25-летние срока. Люди были разные. Кто-то переходил к немцам из ненависти к советской власти, особенно в связи с коллективизацией. Кто-то хотел просто выжить. Были те, кто едва не умер от голода в немецком концлагере. Помню Сергея Дмитриевича Соловьева, офицера РОА, ставшего в период моего с ним общения глубоко верующим православным, монархистом. Помню одного старосту, который обратился ко мне с просьбой написать жалобу. Он сказал, что дело ему сфабриковали, что никаких преступлений за ним нет. Главный упрек ему со стороны "органов" был тот, что, будучи старостой, он открыл в своем селе православный храм, ранее закрытый верными ленинцами. Я обещал в ближайшее воскресенье изучить его бумаги. Но выходной наступил, а староста со мной не встретился. Позже я спросил его, в чем дело, я же специально отложил свои книги ради него. Оказывается, стукачи засекли его беседу с отпетым отщепенцем. Лагерный чекист вызвал моего коллаборациониста в кабинет и сказал: "Если напишете жалобу, мы вам ТАКОЕ ВСПОМНИМ, что пойдете под расстрел!" Как будто они по своей доброте решили чего-то не вспоминать. Старик передумал. "Дело ваше", — сказал я и взялся за Ключевского. А через год, не досидев восьми лет, он, желтый и ссохшийся, умер в лагерной больнице от желтухи.

Православная Пасха 1963 года совпала с католической и протестантской. Было решено верующими всех христианских вероисповеданий собраться в столовой за час до обеда и отметить праздник совместной молитвой и трапезой. Это теперь я такой ученый, что знаю, как неправ петербургский митрополит Владимир, устраивая совместные с иноверцами молебны. А тогда я только-только приобщался к вере и никакого понятия об экуменизме не имел. Нам, заключенным, было радостно собраться всем вместе: русским православным, литовским католикам, православным украинцам и украинцам-униатам, эстонским лютеранам. Три священнослужителя прочли молитвы, перекрестились, сели за стол, отведали самовыпеченную пасху, попили чая. Было нас в зале человек двести (из двух тысяч, сидевших тогда на 11-м). В конце трапезы явились надзиратели, стали шуметь: "Это что такое? Разойтись!" Был пик гонений на религию в Советском Союзе. А тут еще и в зоне учинили "идеологическую диверсию".

Два больших православных праздника — Рождество и Пасху — мы отмечали всегда, я лично — и в первый, и во второй срок. И все 15 лет моего сидения в зоне (с перерывом в шесть лет) лагерная администрация неизменно проявляла свое идеологическое рвение. Скажем, на Пасху мы встаем рано, до подъема, готовим чай, нехитрую закуску, собираемся в беседке или в каптерке (где висят бушлаты), ставим на стол иконку, молимся, потом садимся за трапезу. Врываются надзиратели, кричат, требуют немедленно разойтись, мы, конечно, упорствуем, нас начинают переписывать: ("Как фамилия? Сидоров? Только что пришел в зону и туда же. Святые!"). Нам грозят штрафным изолятором якобы за нарушение режима. Конечно, молитвенное настроение сорвано. Буквально бесы сорвались с поводка. Отпетым, вроде меня, за это, собственно, уже кары не было. Но новичков обязательно укусят: лишат ларька, посылки, разумеется, формально, не за это, а за что-то иное ("проявил грубость в отношении администрации", "не поздоровался" или еще что-то).