Владимир Осипов – Дубравлаг (страница 16)
На больнице в Барашево я провел два месяца. Здесь встретил прибывшего со спеца "самолетчика" Юру Федорова. Несмотря на свое участие в акции евреев-отказников, он ощущал себя русским человеком по духу и патриотом России. До чего же запутанны бывают человеческие судьбы! В лагере рассказывали такой случай: во время войны два солдата, попавшие в окружение, решили идти сдаваться немцам. Пошли. По дороге видят хороший железнодорожный мост, взрывчатка у них еще была, они подложили ее и взорвали немецкий эшелон вместе с мостом. После этого, конечно, пошли не к немцам, а к партизанам. Старики уверяли, что это был подлинный случай.
В сентябре к ходячим больным пришел главный врач лагерной больницы и предложил перекрыть крыши шифером на нескольких больничных зданиях. В противном случае ему пришлось бы приглашать из соседней зоны уголовников, а он этого не хотел. Два здоровых, еще не старых мужика и я — мы согласились. Я подавал им снизу шифер, они тянули его веревкой и настилали. Работа кровельщиков была им хорошо знакома. Когда было надо, я влезал на крышу и помогал им там. Главврач обещал не только оплатить работу, но и держать нас потом на больнице столько, сколько мы захотим. Начальству с 19-го скажет: "не долечили". Больница в Барашево — по сравнению с обычной зоной — это оазис в пустыне. Нет работы, нет режима, никто тебя не дергает, ты читаешь книжки на скамеечке под солнышком и питаешься совсем не так, как в своей зоне. Тут тебе и кусочек масла, и молоко, и мясо.
Однако подошел день 5 октября, объявленный нами ранее днем политзаключенного. Это потом его переменили на 30 октября, но в 1977 году для нас с Черноволом был значим именно этот день. А в эту дату мы ранее намечали проводить однодневную голодовку. Стали дискутировать: это решение о голодовке — действенно в условиях больницы или нет? Решили, что действенно. И вот я, Черновол и еще пара зэков объявили голодовку (это при больничном-то питании!), написав соответствующие заявления начальнику лагеря и в прокуратуру. Голодовка без письменного заявления не считается голодовкой. Мы так обозлили чекистов этой однодневной голодовкой, что Черновола уже на следующий день вернули на его зону, которая была здесь же, через дорогу. А меня увезли на 19-ю зону, не долечив, соответственно, через день — 7 октября 1977 г. В тот самый памятный день брежневской Конституции и в день 25-летия Путина, при первой же возможности, когда шел местный поезд — "теплушка" — из Барашево в Явас, а оттуда — в поселок Лесной. Моя лафа с блатной работой, конечно, закончилась.
Правы мы были с Черноволом этой своей принципиальностью? Сейчас, спустя 23 года, думаю, что это было уж с нашей стороны ЧЕРЕСЧУР. Но тогда казалось, что иного решения быть не может.
Итак, 100-дневная борьба за статус политического заключенного закончилась. Успеха она не принесла. Мы по-прежнему остались в одинаковом с ворами и грабителями положении: тот же принудительный труд, та же униформа с биркой, стрижка волос наголо, унизительное хождение строем, минимум свиданий и посылок, обязательные политзанятия. Несколько человек в результате длительного пребывания в ШИЗО серьезно заболели. Но мы доказали режиму, что с таким скотским положением не согласны, что оно ранит наше человеческое достоинство.
"Мы — не рабы. Рабы — не мы". Теперь уже отказывались считать себя рабами советского режима осужденные за убеждения. Конечно, лагерная администрация в душе своей чтила наши принципы и в дальнейшем, хотя мы и потерпели поражение — оно было неизбежно (10–15 человек против Левиафана), — в дальнейшем старалась лишний раз не царапать нас и без особой нужды не прибегать к насилию. Никто из начальства никогда не напомнил нам, что мы проиграли.
ПОСЕЛОК ЛЕСНОЙ. БАРАШЕВО. ЛЕНИНГРАД
24 ноября 1977 года я вышел из ПКТ (помещение камерного типа), куда был водворен на полгода за "злостное нарушение режима", т. е. за требование ввести статус политзаключенного. Высокая температура сохранялась: 37,6°; 37,8° — ежедневно. Я чувствовал озноб и небольшой, так сказать, тихий жар по всему телу. Однако начальство пустило слух, что я — симулянт, сам себе делаю температуру. Бывало так: лежу у себя в секции, вдруг за полчаса до отбоя входят медсестра и надзиратель. "Осипов, одевайтесь, пойдемте с нами". Одеваюсь, встаю, иду с ними в санчасть. Там медсестра дает мне два градусника под левую и правую подмышку и буквально через три минуты смотрит, какая на градуснике температура. Бывало, что и совсем небольшая. Таким образом они отмахивались от жалоб моих родственников, требовавших, чтобы определили, наконец, что у меня за болезнь и чтобы лечили по-настоящему. Дескать, я каким-то образом их дурю, накручиваю температуру. Вот если б я умер, они сказали бы: "Надо же, оказывается, он действительно болел!" Но я не умирал, а температура сохранялась. С воли били в колокола, жалобы шли во все инстанции: "Определите же, наконец, болезнь и ЛЕЧИТЕ!" Кажется, на одну из жалоб среагировал лично Николай Анисимович Щелоков, тогдашний министр внутренних дел СССР. В 1973 году, в период издания журнала "Вече", я, говоря по-лагерному, публично вмазал ему. Был такой случай. Ко мне в Александров, в пожарную охрану, во время моего дежурства (я дежурил сутки с 8 до 8 утра) из Москвы приехала сестра Юрия Галанскова, к тому времени скончавшегося в лагере. Ее, видимо, подозревали в связи с НТС. Вероятно, соглядатаи засекли нашу встречу: ее было нетрудно засечь — мы беседовали у ворот пожарки. Сочли, вероятно, что она мне что-то передала.
И вдруг утром, часов в 7, один из наших пожарных громко заявил: "У меня пропали деньги — 500 рублей. Мне дочь вчера принесла из сберкассы, и денег теперь нет!" 500 брежневских рублей — это были все же приличные деньги. Сцена была мерзкая и унизительная. Т. е. кто-то из нас на подозрении, совсем как в одном рассказе Лескова. Появляется начальник пожарной охраны Мамыхин и злобно объявляет: "Ну вот, дожили. Я позвонил в милицию — сейчас за вами приедут!" Приезжает воронок из городского ОВД, весь караул — 8 человек — сажают в воронок и везут в милицию. Я обратил внимание, что некоторых не очень-то и охраняли в здании, куда мы приехали. Меня же привели в один кабинет и тщательнейшим образом, как в зоне, обыскали. Единственное, что нашли: письмо от товарища, полученное накануне по почте. Так вот, после испытанного унижения я написал "Открытое письмо Министру внутренних дел СССР Н. А. Щелокову", где, описав случившееся, закончил письмо так: "Я не ищу у вас справедливости, я знаю: ее не будет. Но всю ответственность за глумление над моим человеческим достоинством возлагаю лично на вас". Письмо мое несколько дней подряд передавали все зарубежные радиостанции. Через месяц я получил письменное извинение от Владимирского областного управления внутренних дел с заверением, что виновные в несанкционированном обыске будут наказаны. Тем не менее, именно Щелоков дал указание отправить меня в Ленинград, в межобластную больницу УИТУ УВД Леноблгорисполкомов. Кстати, про него говорили, что он сочувствовал русскому патриотическому направлению. Не исключаю, что сыграло свою роль и это. Так же, как покойный маршал В. И. Чуйков на трибуне мавзолея во время очередной демонстрации трудящихся спросил Брежнева: "Зачем посадили Осипова? Ведь он выступал за патриотизм, а у нас ведь так упало патриотическое воспитание молодежи". Брежнев ответил: "Это по части Андропова, обращайтесь к нему. У нас каждый занимается своим делом".
Когда жалоба дошла до Щелокова, сколько времени понадобилось, чтобы его указание снизошло до местного лагерного начальства, я не знаю. Во всяком случае, прошло больше года странного состояния, когда я не то болел, не то притворялся (по мнению администрации), то меня лечили, то отказывались лечить: свозят в Барашево на больницу, вернут обратно.
В декабре 1977 года на 19-ю зону приехал вдруг мой следователь из Владимирского управления КГБ П. И. Плешков. Интересовался, не пересмотрел ли я свои взгляды, не соглашусь ли написать покаянное письмо для печати и затем освободиться и каково мое отношение к выезду за границу. На все вопросы я ответил отрицательно. "Мы ведь вас не хотели сажать. Вы сами напросились. Сами себя так повели, что пришлось давать срок", — сказал он напоследок. "Правильно себя вести" — это означало давать показания на всех сотрудников, авторов и корреспондентов журнала "Вече", а я не дал никаких показаний вообще, на каждый вопрос следователя отвечал: "Не скажу!" И при этом не подписал ни одного протокола. Протоколы допросов с моим "Не скажу!" все равно составлялись.
В течение следующего 1978 года я работал на 19-й зоне в котельной у парового котла и в машинном цехе. Несколько месяцев работал помощником маляра Рысина. Летом, помню, красили с ним крышу столовой. Неподалеку был радиорепродуктор. Запомнились все траурные сообщения о смерти и похоронах члена Политбюро ЦК КПСС Кулакова. Думал ли я, что смерть этого партляй-тера станет знаменательной вехой на пути к краху Советского Союза? Кулаков курировал сельское хозяйство. И именно на замену ему был востребован из Ставрополя по ходатайству Андропова секретарь крайкома Михаил Сергеевич Горбачев. Это был его Тулон, трамплин для прыжка в генсеки и уничтожения советской власти. Теперь известно, что в 60-е годы к секретарю Ставропольского крайкома КПСС приезжал из Праги один из будущих деятелей чехословацкой оппозиции 1968 года и они вместе шушукались о планах трансформации коммунистического режима. Но КГБ в этот период не имел права следить за членами ЦК, а секретарь крайкома был член ЦК по должности.