Владимир Обручев – В дебрях Центральной Азии (страница 61)

К вечеру мы приехали туда. Чугучакский консул дал мне посылочку и письмо к консулу в Кульдже, и мы остановились в консульстве, расположенном на северной окраине города на большом участке со старыми деревьями. Нам отвели небольшой домик для приезжих с тремя комнатами и необходимой мебелью, где мы и расположились на свободе. Но для животных нужно было покупать сено, так как участок представлял несколько домов среди сада и цветников, где пасти верблюдов и лошадей было бы неудобно.

На следующий день, помывшись и переодевшись, я отправился к консулу, а Лобсын ушёл в город, чтобы обойти все постоялые дворы и узнать, нет ли где-нибудь паломников, собиравшихся в Лхасу. К обеду он вернулся и сообщил, что на одном дворе нашёл попутчиков — шесть монголов-торгоутов, собирающихся на днях выступить в Тибет; он отвёл туда своих верблюдов и лошадь, так что в консульстве остались только два моих верблюда, лошадь и ишак Очира.

Я прожил в Кульдже неделю. Свои русские товары быстро продал, частью в консульстве, частью в городе и закупил разные китайские, которых в Чугучаке не было или которые были там дороже, чем в Кульдже, так что я мог продать их с небольшой выгодой, окупавшей провоз. Лобсын каждый день приходил ко мне, и мы беседовали о его путешествии. Паломники направлялись через Юлдус в Турфан и через хребет Куруктаг в Дуньхуан и далее через Цайдам в Тибет; они рассчитывали в начале весны быть в Лхасе, а осенью пуститься в обратный путь, так что через год Лобсын надеялся вернуться в Чугучак.

Я проводил Лобсына до восточных ворот Кульджи, а на следующий день сам отправился домой той же дорогой через Тянь-Шань и по Долине ворот. Теперь Очир ехал во главе каравана и вёл головного верблюда, а я замыкал шествие. Но консул воспользовался моим отъездом и отправил со мной казака, который должен был заменить одного из казаков консульства Чугучака, умершего во время нашего путешествия. Ему это было выгодно, он ехал со мной на своём коне и экономил свои кормовые, а у меня был помощник на всякий случай.

Наше возвращение прошло совершенно благополучно. Когда мы переваливали через Тянь-Шань, то могли видеть с высоты, что в Долине ворот дует сильный Ибэ, — вся долина была в жёлто-серой мгле. Но, пока мы спустились и выехали к берегу Эби-Нура, Ибэ кончился, и мы проехали до Алаколя в тихую погоду, так что к пикету Токты не было надобности заезжать. На берегах Алаколя я увидел не ровный, а разбитый и торошенный лёд, развороченный последним Ибэ, а вдоль берегов озера торосы тянулись сплошным валом по восточному и северному берегам. Когда мы ночевали второй день на Алаколе, начиналась новая порция Ибэ, но здесь мы были уже в устье Долины ворот и успели свернуть к реке Эмель, прежде чем он разыгрался в полную силу, так что добрались до Чугучака вполне благополучно.

Консулу я привёз письмо и подарки из Кульджи. Чтобы закончить свои записки, мне остаётся только привести письма Лобсына о путешествии в Тибет и пребывании в его столице Лхасе, которые я получал от него время от времени.

Письма Лобсына с дороги в Тибет и из Лхасы

Первое письмо я получил довольно скоро, ещё весной; его привёз один из торгоутов, вернувшийся из Дуньхуана по болезни. После обычных в таких письмах поклонов всем знакомым и пожеланий я нашёл в этом письме следующее:

«Добрый мой приёмный отец и покровитель Фома Капитонович! Пишу тебе от пещер с тысячей будд, где мы стоим уже третий день, отдыхая от долгого пути через Хамийскую пустыню. Из Кульджи в Карашар мы ехали почти целый месяц по стране Юлдус, где живут мои сородичи монголы-торгоуты со времён великих походов Чингисхана. Места здесь очень гористые, на полуночной стороне высокие горы и на полуденной тоже и, конечно, всё снегом покрыты. А в промежутке широкая долина, где в зимнее время проживают наши кочевники, а летом уходят на джайляу в горы. Здесь мы стояли несколько дней, пока паломники снаряжались в свой долгий путь. В долинах богатые травы, народ зажиточный, живут вообще хорошо под управлением своих ханов, но, конечно, не без разных прижимов в свою пользу, как полагается всякому начальству.

Из Карашара мы пошли не по большой китайской дороге через Токсун и Хами, а прямее, по пустыне между горами Чолтаг и Куруктаг, потому что зимнее время позволяло обходиться без воды и пользоваться снегом, наметённым во всех впадинах и на подветренных склонах, и возить с собой на вьюках куски льда, чтобы варить обед и чай на стоянке. Едем мы все на верблюдах, а больше идём пешком, коней у нас нет, а верблюды находят в пустыне довольно корма. А там, где корма больше, мы делаем днёвки, чтобы подкормить своих двугорбых.

Когда вышли в пустыню Хамийскую, мы повернули на полдень, миновали р Сулэхэ и остановились у пещер Тысячи будд за Дуньхуаном. Старший лама узнал меня, спрашивал о тебе и много ли мы выручили от продажи старых книг из тайников храма. Послал с нами донесения хамбо-ламе в Лхасу. Узнал у него, что из Керии или Нии паломники не проходили, значит, мой сын здесь не был, а пошёл оттуда прямой дорогой в Тибет. Не вернулся ли он домой? Если случайно узнаешь, — пиши мне в подворье монголов-торгоутов в Лхасе, где мы будем всё время стоять. Отсюда мы пойдём скоро прямым путём через западный Цайдам, не заходя на Кукунор и в Дуланкит, на высокое Тибетское нагорье. Если встретим где-нибудь обратных паломников из Монголии, пошлю тебе весть, а не то уже придётся писать из Лхасы».

Второе письмо я получил уже почти через год после отъезда Лобсына. Оно было послано из Тибета с одним из возвращавшихся паломников, привезшим его в русское консульство в Урге, откуда его переслали через Сибирь в Чугучак.

«Дорогой Фома Капитонович! Вчера на стоянке на берегу Голубой реки в Тибете наш караван встретился с монголами, возвращающимися из Лхасы в Ургу. Я отдам им это письмо, которое пишу тебе в пути через Цайдам и Тибет.

Из Дуньхуана мы вышли в начале весны. До подножия большого хребта Алтынтаг шли от пещер с тысячью будд ещё два дня по каменистой полынной степи, перевалили через скалистые невысокие горы в русло реки Данхэ. Эта река течёт маленьким ущельем, которое промыла себе в каменных породах в несколько размахов глубины. И в стенах этого ущелья всюду торчали большие и малые валуны, наложенные друг на друга. И я подумал, что сначала эта река сама натаскала валуны из гор на эту степь, наворотила их друг на друга, а потом опять стала их уносить и вырыла своё ущелье, в котором буйно течёт в отвесных берегах. И хорошо, что через эту реку построен мост, иначе никак нельзя было бы спуститься на верблюдах к воде, чтобы идти вброд, да и бродить через буйную реку было бы опасно, она могла сшибить верблюдов с ног[20]. А мост построили китайцы, которые живут за рекой в этой степи, где имеют пашни и разводят баранов и коз.

В этом посёлке мы взяли проводника, чтобы он провёл нас через главный хребет Алтынтага, который в этой части называют Нанынань, т. е. южные горы. Из посёлка он виден был высокой стеной впереди, весь его гребень был ещё покрыт снегом. И в посёлке было ещё очень прохладно, весна только что начиналась, тогда как в Дуньхуане уже цвели абрикосы и персики.

Проводник повёл нас к одному из ущелий хребта, где был перевал через него, но ошибся и попал не в ущелье с перевалом, а в соседнее. Здесь мы потеряли целый день, дошли по речке до того места, где верблюды с вьюками не могли пройти между скалами, стоявшими по обе стороны русла, шириной всего в два аршина. И только тут он понял, что ошибся; пришлось идти назад по этому ущелью до его устья, выйти в соседнее, переночевать в удобном месте и на следующий день уже подняться на перевал, высокий, но не крутой. На нём лежал ещё снег почти по колено, и мы очень устали, переводя наших верблюдов одного за другим во время метели через него до спуска на полуденную сторону, где нашлось удобное место с кормом для ночлега у подножия хребта.

За этим хребтом была широкая долина Емачуань, т. е. долина диких лошадей, где мы и встретили последних, целый табун в полсотни голов. Они паслись на берегах речки Емахэ, а когда мы подошли ближе, испугались и побежали, но не вдаль, а бегали по долине вокруг нас. А у наших торгоутов-охотников, промышлявших на Юлдусе и дзеренов, и куку-яманов, и архаров[21], а также медведей и барсов, конечно, были скорострельные русские винтовки, и, когда куланы стали бегать вокруг нас на расстоянии 200–250 шагов, два стрелка спешились и застрелили пару куланов. Поэтому пришлось стать на ночлег в степи в долине Емахэ, чтобы освежевать добычу, снять шкуры, разделить мясо между всеми и сварить побольше. Шкуры мы отдали проводнику, который отсюда возвращался к реке Данхэ в свой посёлок.

На другой день мы перевалили через следующий хребет Наньшаня по удобному месту, которое указал нам проводник, и спустились с него уже на северную окраину Цайдама. Это широкая долина между Наньшанем и первой цепью Тибета; в ней рассеяны солёные и пресные озёра, солончаки, болота с зарослями и степи с хорошей травой. Но место уже высокое и воздух редкий, ходить пешком скоро устаёшь, а в ушах всё время какой-то звон, точно где-то далеко поют или играют на дудке.