Владимир Новиков – Путешествие по русским литературным усадьбам (страница 42)

В котором молкнет суета, — Как дальний гром, как озаренье — Земная гостья и мечта.

Литератор Горнунг (знакомый Шервинского) в своем дневнике подробно описывает этот приезд Ахматовой в Старки. Вот запись от 15 июля 1936 года: «…Нельзя было не заметить бедность ее одежды. Она привезла с собой одно темное платье с большим вырезом из дешевой тонкой материи, очень просто сшитое и еще три ситцевых светлых платья. Туфли были только одни, черные, матерчатые — лодочкой, на кожаной подошве. На голове в солнечные дни она носила небольшой сатиновый платочек бледно-розового цвета… Этим летом я заметил в ней большую перемену, не то, чтобы она очень постарела, но она была сплошной комок нервов. У нее какая-то нервная походка, срывающийся непрочный голос…»^[173]. Это был тяжелый период жизни Ахматовой. Из литературы она была фактически выброшена; личного счастья не было. Третий брак с искусствоведом Пуниным продолжал существовать только благодаря взаимной терпимости и нежеланию менять status quo… И уже наступали жестокие времена. Осенью 1935 года были арестованы муж и сын Лев Гумилев. Правда, тогда они пробыли в тюрьме только несколько дней. Друзья (в первую очередь Пастернак) быстро смогли найти заступников в высших сферах. Но сына вскоре опять арестовали и на этот раз выслали на поселение сроком на пять лет.

В Старках постоянно жили друзья Шервинского: ныне совершенно забытая поэтесса Вера Меркурьева и известный в то время поэт и переводчик А. С. Кочетков. От него до наших дней дошла лишь одна хрестоматийная фраза: «С любимыми не расставайтесь!». Естественно, что Ахматова познакомилась с ними. Ее первый визит в избу Кочеткова окрашен в юмористические тона. Дело в том, что труженик-версификатор, постоянно склоненный над письменным столом, всякую живность полагал священной и неприкасаемой. У него жил наглый кот, отпрыск многочисленного кошачьего семейства, оставленного в Москве. У Меркурьевой же был ручной галчонок. Галочьи и кошачьи повадки были несовместимы; поэтому кота не выпускали из избы. Как сразу поведал Кочетков Ахматовой, гулять с ними приходилось в разных направлениях: владелец кота обходил церковь справа, хозяйка галчонка — слева. Этот зверолюбивый мир удивил Ахматову. Вернувшись домой, она спросила Шервинского — всегда ли там такое безобразие?

На один день 16 июля 1936 года Ахматова с Шервинским и Горнунгом ездили в Коломну. Горнунг сфотографировал Ахматову и Шервинского у Пятницких ворот Кремля, откуда, по преданию, Дмитрий Донской вывел свое войско к Куликову полю. (Ахматова любила фотографироваться, и Горнунг воспользовался этой ее слабостью для того, чтобы сделать множество снимков; они принадлежат к самым удачным изображениям поэтессы.) Конечно, Ахматова не прошла мимо Маринкиной башни. Вместе с Шервинским она поднялась по узкой лестнице на верх ее, к окну, откуда неутомимая искательница русского престола якобы вылетела, обратившись в ворону. Но, кроме того, Ахматовой еще хотелось найти дом, где Пильняк написал «Голый год»; к этому собрату по перу она испытывала смешанное чувство; высоко ценя его одаренность, она справедливо полагала, что погоня за жизненным успехом и близость к властям постепенно убивают в нем художника. Тем не менее Ахматовой хотелось взглянуть на места, запечатленные в первом (и, может быть, лучшем) романе Пильняка. Она знала, что Пильняк венчался в Старках, в той самой баженовской церкви, которую она видела каждый день. Однако дома Пильняка Ахматова с Шервинским так и не нашли, хотя не раз проходили по улице, где он когда-то жил; дом был заслонен другими постройками.

Во время войны Ахматова и Меркурьева вместе были в эвакуации в Ташкенте. Встреча со старой знакомой оживила воспоминания; ими было продиктовано стихотворение, казалось бы, совершенно не связанное с окружающей обстановкой. Оно так и называется «Под Коломной» и посвящено Шервинским:

…Где на четырех высоких лапах Колокольни звонкие бока Поднялись, где в поле мятный запах, И гуляют маки в красных шляпах, И течет московская река, — Всё бревенчато, дощато, гнуто… Полноценно цедится минута На часах песочных. Этот сад Всех садов и всех лесов дремучей, И над ним, как над бездонной кручей, Солнца древнего из сизой тучи Пристален и нежен долгий взгляд.

По поводу этого стихотворения Шервинский отметил, что в Старках (и вообще в окрестностях Коломны, богатых белым камнем) господствуют каменные постройки; там вовсе не «всё бревенчато, дощато, гнуто». Ахматова не заметила (а может быть, не хотела заметить) специфики тех мест; она отталкивалась не от реальности, а от своих представлений о русской сельщине.

Меркурьева упорно приглашала в Старки недавно вернувшуюся из эмиграции Цветаеву. Их знакомство относится еще к 1918 году. После ареста мужа и дочери Цветаева оказалась и одинокой и бездомной. «Москва меня не вмещает», — писала она Меркурьевой, которая протянула ей руку помощи. После начала войны 12 июля Цветаева буквально бежала из Москвы в Старки. Она поселилась в той же избе, где ранее жил Кочетков и куда приходила Ахматова. Но скрыться от слухов, от гнетущего ожидания катастрофы было невозможно. Уже 24 июля Цветаева вернулась в столицу, постепенно принимающую облик прифронтового города. В памяти Шервинских (они не были знакомы) осталась только женская фигура, шедшая мимо их флигеля к колодцу.

Ахматова вновь приехала в Старки только летом 1951 года. С этого времени, вплоть до 1956 года, она здесь постоянная гостья. Это был как бы период ожидания; поэтесса предчувствовала приближение своего «предзакатного ренессанса». Со Старками связан цикл «Шиповник цветет» (ряд стихотворений в рукописи так и помечен: «Под Коломной», «Старки»).

По той дороге, где Донской Вел рать великую когда-то, Где ветер помнит супостата, Где месяц желтый и рогатый, — Я шла, как в глубине морской… Шиповник так благоухал, Что даже превратился в слово, И встретить я была готова Своей судьбы девятый вал.

В одном стихотворении этого цикла упоминается «баховская Чакона». Музыкальные ассоциации у Ахматовой крайне редки. Тем удивительнее, что «Чакона Баха» вновь возникает в «Третьем и последнем» посвящении к «Поэме без героя». Тайну раскрывают воспоминания скрипача Дружинина, мужа младшей дочери Шервинского Екатерины. Летом 1956 года, он, тогда аспирант Московской консерватории, разучивал в Старках этот опус, который он считал одним из самых совершенных созданий Баха. Ахматова попросила сыграть. Заранее извинившись за возможные просчеты, Дружинин исполнил просьбу. Музыка произвела на Ахматову громадное впечатление. В память «баховской Чаконы» она подарила молодому скрипачу свою вышедшую после долгого перерыва новую книгу — сборник переводов из корейских средневековых поэтов. Через два года на сольном концерте в Малом зале консерватории Дружинин исполнил Чакону «на бис» специально для Ахматовой.

В заключение приведем отрывок из еще одного стихотворения Шервинского, обращенного к Ахматовой:

Лета стояли знойные, но дом Бывал прохладен и прохладен сад. На каменной террасе, окаймленной Чугунными решетками, случалось, Мы накрывали вместе чайный стол, Я снимок берегу, где профиль ваш Соседствует с семейным самоваром. Я вам носил подушки на гамак, — Читали вы подолгу, и никто Смутить не смел уединенья гостьи. Мы в сумерки бродили вдоль реки, Беседуя о всяческом. Я знал, Что под руку иду с самою Музой.

Захарово … 5

Михайловское … 11

Берново … 32

Болдино … 39

Мураново … 51

Новоживотинное … 58

Литературное прошлое усадьбы Ильинское … 64

Тарханы … 70

Вороново … 80

Две эпохи в жизни Аксакова … 92

Спасское-Лутовиново … 105

Помещик Фет … 116

Даровое … 122

Карабиха … 129

Русский классик французского происхождения … 137

Помещичий опыт Салтыкова-Щедрина … 143

Ясная Поляна … 151

Толстовские усадьбы Подмосковья … 159

Мелихово … 176