Владимир Новиков – Путешествие по русским литературным усадьбам (страница 39)
Предмету своей кратковременной любви Соловьёв посвятил еще несколько стихотворений этого времени. Вместе их можно охарактеризовать как своего рода «поливановский цикл».
Другими дачниками в Дубровицах были Мережковский и Гиппиус — пожалуй, самая примечательная супружеская пара русской литературы. Они прожили вместе пятьдесят два года, не расставаясь ни на день. Их писательское содружество уникально тем, что оно равноправно; никто не оттеснял на задний план другого. Значительно более даровитый муж не заслонил жены. Конечно, Мережковский — один из самых значительных литераторов на переломе двух эпох; но и менее талантливая Гиппиус сумела занять на художественном Олимпе высокое место (правда, не столь бесспорное).
Мережковский и Гиппиус провели в Дубровицах всего одно лето — но по-своему незабываемое; и не только потому, что усадьба всё еще была полна воспоминаниями о Соловьёве. В семье существовал своеобразный договор: муж должен писать только стихи, жена — прозу. Ныне покажется странным, но в то время Мережковский был известен прежде всего как поэт (его стихи прочно забыты), а Гиппиус печатала рассказы и повести (также забытые). Но однажды утром Мережковский сообщил супруге, что соглашение им нарушено. Он начал большой роман «Юлиан Отступник». Это была первая книга трилогии «Христос и Антихрист» — основного вклада писателя в русскую литературу.
Конечно, литературное прошлое Дубровиц менее ярко, чем историческое; но рассказанного всё же достаточно для того, чтобы не пройти мимо этой замечательной усадьбы.
Коктебель
Историческая судьба Крыма капризна; то это российская территория, то — нет. Но не подлежит сомнению, что для русского менталитета Крым — нечто знаковое. Что же касается отечественной литературы, здесь замет полным-полно.
До конца XIX века деревушка Коктебель (или Кок-Тебель) близ Феодосии на слуху не была. Всего здесь насчитывалось примерно двадцать домов и около сотни обитателей. По наиболее распространенной версии ее название с арабского поэтически переводится как «край голубых холмов». Открыл Коктебель профессор Военно-медицинской академии Э. В. Юнге. Смелый и энергичный человек, он несколько лет провел в путешествиях по Северной Африке — причем в одеянии бедуина. В Коктебель он также приехал верхом. Суровая красота этого места напомнила ему о прошлых странствованиях. Недолго думая, он уговорил местных татар продать ему земли и принялся их окультуривать. Но, как и следовало ожидать, средств не хватило, и пришлось распродавать имение частями под дачи. Началом всемирной славы Коктебеля следует считать 1893 год, когда мать знаменитого поэта Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина (в девичестве Глазер) приобрела здесь у Юнге участок земли (скорее — по словам М. Цветаевой — кусок побережья) с целью навсегда поселиться.
По отцу Максимилиан Волошин происходил из запорожских казаков, по матери у него немецкие корни. В «Автобиографии» он писал:
«Я знаю из Костомарова, что в XVI веке был на Украине слепой бандурист Матвей Волошин, с которого с живого была содрана кожа поляками за политические песни, а из воспоминаний Францевой, что фамилия того кишиневского молодого человека, который водил Пушкина в цыганский табор, была Кириенко-Волошин. Я бы ничего не имел против того, чтобы они были моими предками»[165].
Некогда к восточному берегу Крыма море занесло Одиссея. Он нашел здесь народ киммерийцев. Именно поэтому Волошин всегда называл эти места в своих стихах Киммерией. Их он считал истинной колыбелью своего духа.
Волошин был одновременно поэт и художник; он с непревзойденным мастерством живописует в своих стихах скалистые берега, где некогда Одиссей спускался в Аид:
Кажется, что здесь стихи ученого, где воочию показана геология каменных громад. Вообще для Волошина крымская земля — та питательная почва, дающая ему, наподобие мифологического Антея, громадную поэтическую силу. Недаром в очертаниях Карадага молва упорно видит голову поэта. Он как бы вышел из недр этой земли; одетый в странное одеяние, напоминающее греческий хитон, Волошин всем своим обликом заставлял вспомнить о далеких временах, когда в Киммерию приплывали корабли из Афин. Но таково только первое впечатление; быстро становилось ясным, что необычный поэт проник и в святая святых современной науки.
Крым начал превращаться в «писательскую Мекку» (слова А. Белого) в эпоху «между двух революций». Начало было положено двумя сестрами Герцык, жившими в Судаке: Аделаида получила известность как поэтесса, Евгения впоследствии стала блестящей мемуаристкой. В своем доме они принимали многих знаковых фигур литературного мира. Волошин был в их числе. У него в Коктебеле уже был собственный дом. Неудивительно, что сестры Герцык стали его гостями. За ними потянулись другие литераторы и художники из двух российских столиц.
Волошин был первооткрывателем Марины Цветаевой. Шестнадцатилетняя гимназистка подарила уже вошедшему в известность поэту свою первую книгу «Вечерний альбом», изданную втайне и от домашних, и от знакомых по гимназии. Волошин сразу же откликнулся статьей «Женская поэзия» в газете «Утро России», поставив юную неофитку в один ряд с Аделаидой Герцык и таинственной Черубиной де Габриак. Таково было начало их дружбы.
Цветаева впервые приехала в Коктебель 1 мая 1911 года. Этот день она причисляла к счастливейшим в жизни. Начались бесконечные прогулки по горам с Волошиным, длинные разговоры, чтения стихов. В Париже Цветаева вспоминала:
«Сколько раз — он и я — по звенящим от засухи тропкам, или вовсе без тропок, по хребтам, в самый полдень, с непокрытыми головами, без палок, без помощи рук, с камнем во рту (говорят, отбивает жажду, но жажду беседы он у нас не отбивал), итак, с камнем во рту и несмотря на постоянную совместность — как только свидевшиеся друзья — в непрерывности беседы и ходьбы — часами — летами — всё вверх, всё вверх. Пот лил и высыхал, нет, высыхал, не успев пролиться, беседа не пересыхала — он был неутомимый собеседник, то есть тот же ходок по дорогам мысли и слова»[166].
К этому времени Коктебель уже был заселен дачниками. Своеобразная фигура Волошина была всем знакома. Он носил длинную ниже колен блузу, про которую сам говорил, что это рубаха византийского (то есть исконно русского) покроя. Поэт всегда ходил босиком и с палкой в руках. Столичные дамы гадали, есть ли у него под рубахой штаны. Волошин отвечал, что штаны имеются, и с усмешкой недоумевал, почему это кого-то может интересовать?
Волошин — равный в ряду крупнейших русских поэтов Серебряного века. Как никто другой, он в своих стихотворениях отобразил жестокие революционные будни. Его поэзия — мрачная летопись эпохи. В Крыму Волошин стал легендарной фигурой. После Брестского мира полуостров был оккупирован немцами, затем у власти здесь оказались местные большевики, но через год Крым был занят армией Врангеля и стал последним оплотом Белого движения. Волошин всеми силами и небезуспешно пытался встать «над схваткой», не делая различия между большевиками и добровольцами, ибо для него они были одинаково русские люди. Неудивительно, что в агитационных листовках и тех и других он читал собственные стихи; но и его имя попадало в расстрельные списки тех и других: