Владимир Новиков – Путешествие по русским литературным усадьбам (страница 36)
В Троицкой больнице Л. Н. Толстой столкнулся с таким редкостным контингентом, как революционеры, осужденные на смертную казнь и симулирующие сумасшествие, чтобы избежать ее. Эти люди в особенности интересовали писателя. Из беседы с одним из них он вывел заключение, что тот — очень умный человек. Уже с первых слов стало ясно, что он прекрасно знает этические произведения Л. Н. Толстого и на каждый его довод отвечает собственным контрдоводом. Но доктор шепнул писателю, чтобы он спросил имя больного. На такой вопрос последний неохотно ответил, что он — Петр Великий и ему недавно исполнилось двести лет. Л. H. Толстой был уверен, что его собеседник — симулянт, и ему просто по-человечески неудобно.
За десять дней в Мальвинском Л. Н. Толстой написал два рассказа — «Нечаянно» и «Благодатная почва». О втором в дневнике пометка, датированная 21 июня: «Продиктовал свою встречу с Александром (местный крестьянин. —
По возвращении домой выяснилось, что причиной нервного припадка Софьи Андреевны была бестактность Черткова, не пригласившего ее в Мальвинское. В. Ф. Булгаков считает, что именно этими телеграммами начался крестный путь Л. Н. Толстого, завершившийся уходом из Ясной Поляны и смертью на станции Астапово.
Крекшино и Мальвинское — последние подмосковные усадьбы, где бывал Л. Н. Толстой. Первая не пережила перестройки и погорела в 1996 году. В Мальвинском пока всё на месте; сохранилась и мемориальная доска, некогда установленная на главном доме.
Мелихово
Зимой 1892 года Чехов стал помещиком. В письме А. С. Киселеву 7 марта он сообщает: «Не было хлопот, так купила баба порося! Купили и мы порося — большое громадное имение, владельцу которого в Германии непременно дали бы титул герцога». Чехов не скрывает своей радости, хотя и добродушно подшучивает над собой: «Больше ста десятин лесу, который через 20 лет будет походить на лес, теперь же изображает собою кустарник. Называют его оглобельным, по-моему же, к нему более подходит название розговой, так как из него пока можно изготовлять только розги… Фруктовый сад. Парк. Большие деревья, длинные липовые аллеи… Вся усадьба загорожена от мира на манер палисадника… Дом и хорош и плох. Он просторнее московской квартиры, светел, тепел, крыт железом, стоит на хорошем месте, имеет террасу и сад, итальянские окна и проч., но плох он тем, что недостаточно высок, недостаточно молод, имеет снаружи весьма глупый и наивный вид, а внутри преизбыточествует клопами и тараканами, которых можно вывести только одним способом — пожаром; все же остальное не берет их»[148]. Но о главном Чехов умалчивает: уже не надо снимать в Москве пристанище за большие деньги.
Мысль о покупке усадьбы (или хутора — как предпочитал выражаться писатель), где можно было бы жить круглый год, вызревала в многочисленной семье Чеховых постепенно. Сначала чуть было не куплено имение в гоголевских Сорочинцах близ Миргорода. Наконец, зимой 1892 года Чехов стал владельцем Мелихова.
Писатель не принимал участия в покупке. Он поставил единственное условие: усадьба должна быть в таком состоянии, чтобы там можно сразу поселиться. Брат и сестра — Михаил и Мария, ездившие осматривать Мелихово, сочли, что дом вполне пригоден для жилья. Правда, потом выяснилось, что по их неопытности приобретен был, в значительной степени, кот в мешке. Зимой, когда все под снегом, никто никогда не покупал имения. Не говоря о том, что просто-напросто было трудно определить его границы, нельзя было также с уверенностью сказать, что дорога (а ведь Мелихово находилось от станции Лопасня на расстоянии 12–13 верст) не превратится весной в сплошную грязь. Но, к счастью, дело обернулось не худшим образом.
Чехов приехал в Мелихово лишь после того, как все формальности были улажены, и остался доволен. Дом быстро отремонтировали и приспособили для нужд семьи; самая просторная комната стала кабинетом писателя. Едва сошел снег, распределились обязанности по хозяйству; огород передали в ведение Марии Павловны, сад — самого Антона Павловича.
Внешне дом в Мелихове удивляет своей причудливостью, обилием резьбы (именно это имел в виду писатель, говоря, что вид у дома глупый). Дело в том, что до Чехова он принадлежал художнику театра Лентовского Н. П. Сорохтину, и тот оформил его в стиле собственных декораций. Сорохтин обожал сказочность; поэтому его дом должен был выглядеть как театральный терем. Он даже поставил по обе стороны лестницы, ведущей на веранду, золоченых деревянных грифонов (но новые владельцы их уже не застали). Короче говоря, это — типичная усадьба эпохи, когда в архитектуре господствовала эклектика.
Чехов быстро приобрел известность в округе как безотказный врач, готовый без малейших колебаний ехать за десяток верст в тряской телеге к заболевшему крестьянину. Брат писателя М. П. Чехов вспоминает: «С самого раннего утра перед его домом уже стояли бабы и дети и ждали от него врачебной помощи. Он выходил, выстукивал и никого не отпускал без лекарства; его постоянной помощницей, „ассистентом“ была сестра Мария Павловна. Расход на лекарства был порядочный, так что пришлось держать на свои средства целую аптеку. Я развешивал порошки, делал эмульсии и варил мази, и не раз, принимая меня за „фершала“, больные совали мне в руки пятачки, а один дьячок дал даже двугривенный, и все искренне удивлялись, что я не брал. Будили Антона Павловича и по ночам. Я помню, как однажды проезжавшие среди ночи мимо Мелихова путники привезли к нам человека, с проколотым вилами животом, которого они подобрали по дороге. Мужик был внесен в кабинет, в котором на этот раз я спал, положен среди пола на ковре, и Антон Павлович долго возился с ним, исследуя его раны и накладывая повязки»[149].
1892 год выдался тяжелым. Зимой на громадных пространствах средней России бушевал голод; с началом же лета в южных губерниях вспыхнула эпидемия холеры. Она быстро распространилась вдоль Волги и затем Оки по питательной почве, подготовленной для нее костлявым предшественником. В Серпуховском уезде, как и всюду в Подмосковье, земство активно принимало меры, чтобы предотвратить вторжение неумолимой гостьи. Чехов, ставший членом санитарного совета, взял под наблюдение обширный участок, включающий 25 деревень с населением около 20 тысяч человек. Он неутомимо разъезжал в поисках средств. Нищее земство смогло снабдить его лишь одной парусиновой палаткой на случай устройства временной больницы (не нашлось даже подходящего барака). Чехов обратился к местным фабрикантам, сельским толстосумам, архимандриту монастыря Давидовой пустыни, графине Орловой-Чесменской, владелице усадьбы Семоновское-Отрада. Своего он добился: карантинные мероприятия не потребовали у земства ни копейки; все оплатили жертвователи. Недаром Чехов писал Суворину: «Пока я служу в земстве — не считайте меня литератором»[150].
Принятые меры дали свои результаты; холера отступила. Постепенно все вошло в нормальную колею. В Мелихове жили открыто, весело, шумно. Атмосферу той поры воссоздает М. П. Чехов: «Положение Мелихова на большой дороге из Лопасни в Каширу повлекло за собой то, что к Антону Павловичу стали заезжать многие местные земцы и землевладельцы, были ли они знакомы с ним или нет. Летом же 1893 года в Мелихове было особенно многолюдно. Дом был битком набит приезжими. Спали на диванах и по нескольку человек во всех комнатах: ночевали даже в сенях. Писатели, девицы — почитатели таланта, земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники с сынишками — все эти люди, как в калейдоскопе, проходили сквозь Мелихово чередой. Антон Павлович при этом был центром, вокруг которого сосредоточивалось внимание всех: его искали, интервьюировали, каждое слово его ловилось на лету. Но приезжали и люди, плохо понимавшие, что такое деликатность: вваливались охотники, желавшие поохотиться в чеховских лесах; одна девица с головою, как определил Антон Павлович, „похожей на ручку от контрабаса“, с которой ни он сам, ни его семья не имели ровно ничего общего, приезжала в Мелихово, беззастенчиво занимала целую комнату и жила целыми неделями»[151]. Понятно, что в подобной обстановке Чехов мог работать только урывками.
По первой же весне проложил дорогу в Мелихово В. А. Гиляровский. В письме Суворину 8 апреля 1892 года Чехов расписывает богатырские забавы своего приятеля: «Что он выделывал, Боже мой! Заездил всех моих кляч, лазил на деревья, пугал собак и, показывая силу, ломал бревна. Говорил он не переставая»[152].
Постоянными гостями были писатель И. Н. Потапенко и подруга Марии Павловны — Лика Мизинова. Им обеим выпал жребий сыграть большую роль в жизни Чехова. Потапенко — красивый, жизнерадостный, остроумный малоросс — скоро стал своим человеком в Мелихове. Всеобщей любимицей была и Лика. Все, знавшие ее, сходятся в одном — она была исключительная красавица. Чернобровая, сероглазая, с пепельными пышными волосами — Лика была из тех женщин, которых первыми замечаешь в толпе.