Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 15)

Дед Владимир знал, что его приятель Толик находится на даче, что стоит на параллельной улице почти напротив. Белянкин целую неделю не появлялся на даче, и вид октябрьских садов, щедро отдающих свои яблоки, груши, виноград, у некоторых любителей даже персики, немного успокоил расшалившиеся нервы старика, но осторожность не притупилась, и Владимир Ильич завернул к приятелю. Тот сидел у телевизора и смотрел новостную трансляцию с марша. Старики обменялись мнением, в которых звучало неприкрытое осуждение происходящего.

– Я, Толя, тока-тока оттуда. Видел обезумевших людей своими глазами вживую. Как нож в спину вонзили мне мои внуки, идущие в голове колонны, да чёртушка оуновец с козлиной бородой. Ты обратил на него внимание?

– Чёртушка этот, как ты выразился, не наш, пришлый. Из тех, кто участвовал в бандитизме на западе Украины после войны.

– С чего ты взял, что не наш?

– В былые времена я входил в совет ветеранов города, слеты были, но такой оглаед мне на глаза не попадался, а ведь заметная фигура, бравый старик с козлиной бородой. Такую бороду надо отращивать не один десяток лет, приметная. Судя по его активности он там в главарях ходит, и тут бы выдвинулся.

– Привезли его к нам никак на показ? – усомнился Белянкин.

– Именно так, Володя, показать, что даже советская власть не смогла вытравить из западенцев фашизм. Потому – смиритесь!

– Пожалуй, ты прав, от того горше на душе, Толя. – Владимир Ильич сокрушенно покачал головой. – Я прошу тебя сховать одну дорогую для меня вещицу до завтра.

– Что за вещица?

– Портрет моего тяти, я вынул его из рамки, в газету завернул. – Дед вытащил из сумки плоскую упаковку, протянул другу. – Завтра я его упрячу до лучших времен у себя. Пока место присмотрю – пусть у тебя находится, согласен?

– Отчего же, давай, но что случилось, ты какой-то вроде вне себя?

– Молодчики из «Азова» за ним охотятся. В квартире у меня побывали, перерыли всё, да не нашли тятю, так я его здесь спрячу: подальше положишь, ближе возьмёшь.

– Что верно, то верно. Я его в поленницу упрячу, что б ты знал.

– Хорошо, Толя, ну я побёг восвояси. Завтра потолкуем. – Дед Владимир заторопился на выход, хотелось подыскать местечко для схрона до наступления сумерек.

Подъехал к воротам на малых оборотах двигателя. Поодаль увидел чей-то незнакомый джип. Он его не насторожил, мало ли теперь джипов у молодежи, приехали в гости к малознакомым ему новым дачникам. Отомкнул калитку, вошел и услышал вроде мужской голос. Слух у него уж давненько снижен, может, показалось. Прошёл к дому и увидел на веранде двоих: по его душу! В руке у деда по-прежнему сумка с рамкой под стеклом. Остановился, резко развернувшись, сиганул назад. Непрошенные гости заметили его сразу же и ломанулись за ним с криками:

– Стой, дед, стой, не то хуже будет!

До калитки с английским замком-щелкунчиком вдоль забора десять метров, она закрыта изнутри, легко открыть, но ведь времени нет! А рев мужиков на плечах:

– Стой, уйдёт гад!

– Не уйдёт! – И засвистел кинжал, брошенный тренированной сильной рукой, ударил в спину, но не вонзился. Это только в кино брошенный кинжал бандитом или разведчиком впивается в горло или в сердце, дед же от удара полукилограммовой железяки меж лопаток упал на живот, слышал, как звякнуло разбившееся стекло в рамке. Наверняка молодчики слышали этот короткий звон.

– Ось, на ловца и зверь бежит! – расхохотался автор кинжала, растопырив руки. – Я ж людыну як барана завалил, ось чую и патрет при нём, стекло звякнуло!

Владимир Ильич почувствовал, как сильным рывком у него вырвали из зажатой кисти левой руки сумку.

– Ось, дывись, Микола, зверь вместе з патретом в сумке! – ощерился в довольной улыбке детина, вынимая из сумки рамку.

– Тю-ю, где же сама рожа фронтовика? Бачишь, рамка пустая! – изумился Микола, увидев пустую рамку с разбитым стеклом. – Ах, ты, гадёныш! Где фронтовик? – тяжелый пендель берца впился в бок лежачего старика, тот от неожиданной боли вскрикнул.

– Поднимайся да укажи, где сховал патрет, хитрюга, если жить хочешь.

Дед с трудом поднялся, встал, согнутый болью в боку.

– Зачем он вам, хлопцы, чем он вам не угодил?

– Шоб ты ни козырял им, мозги людям не компостировал, – ответил Микола.

– Ты, дед, глупых вопросов не задавай, отдай его нам и живи дальше, – примирительным тоном сказал другой детина.

– Не могу я память об отце, о его победе предать, не могу! Не видать его вам, как свой затылок! – гневно ответил Владимир Ильич и подумал: «Кто же из внуков стал для меня Павликом Морозовым?» И задохнулся от удара в живот, упал.

Град железных пинков унёс деда Владимира в небытие.

Беженцы

Полная шестидесятилетняя Тамара Черняк хлопотливо собиралась в своем доме на референдум. Она согласна с провозглашением 7 апреля 2014 года Донецкой народной республики, обретением суверенитета и статуса конфедерации – Новороссии. Хотя бы потому, чтобы никто не придирался к тому, что она и её земляки говорят на русском языке, не согласны с кровавым февральским переворотом в Киеве. Этого же хотят шахтеры, металлурги, хлеборобы, интеллигенция как в Донецке, так и на Луганщине. Надо скорей идти на избирательный участок, поддержать своим голосом родившуюся народную республику. Всего два дня назад отшумел праздник – День Победы, который в Киеве не отмечали, запретив парад и шествие народа, чествование ветеранов войны, которых становится все меньше и меньше. Шахтеры и металлурги Донбасса не забыли почтить память погибших дедов, отцов, братьев и сестер. Лично ей не нравится замалчивание властями праздника: отец, царствие ему небесное, штурмовал неприступную немецкую днепровскую линию. Был тяжело ранен, списан из армии, вернулся и работал на восстановлении шахты, где до нашествия добывал уголь. Что же происходит сейчас в стране, кто объяснит, растолкует по-людски, покажет всю подноготную правду?

Надо спешить отдать свой голос за республику, пока в Красноармейске тихо и нет бандеровских молодчиков. Не дай Бог случится стычка. Страшные вести дошли о зверстве нацистов в Одессе. По телевизору правду не показали, ограничились коротким сообщением о подавлении мятежа разбушевавшихся докеров в Доме профсоюзов. Но ведь враки! Правду под замком не удержишь при современных-то средствах связи. Российские телеканалы показали жуткую расправу с активистами, выступившими против киевской власти. Сожгли заживо и убили сорок восемь человек, что заблокировались в здании. Дом закидали коктейлями Молотова, вспыхнул пожар. Тех, кто выпрыгнул из огня, добивали на асфальте битами. Волосы встают дыбом от жестокости, от ужаса расправы леденеет кровь в жилах! Надо торопиться. Утро над городом плывет солнечное, теплое, можно налегке пойти, в блузке с коротким рукавом и в юбке.

– Костя, – окликнула Тамара внука, – пей чай с ватрушками, собирайся в школу на тренировку, а я пойду скоренько проголосую. Пусть к нам всякие молодчики руки не протягивают.

Внук у Тамары Ивановны старшеклассник, утрами жмёт гантели, упражняется с гирей пудовкой, вертит ею на разные лады на турнике, что стоит во дворе с отцовских времен, крутит «склёпки, солнце» и другие фигуры. Дух захватывает! Второй год входит в сборную молодежную гимнастов города, мечтает поехать на соревнование в Донецк. В Красноармейске он чемпион в многоборье, особенно удачлив на перекладине.

Тамара протерла лицо, особенно тщательно под глазами тампоном с огуречным лосьоном, разглаживая набежавшие морщинки, хочется по-прежнему выглядеть молодо и привлекательно, хотя годы берут своё, особенно фигура тяжелеет, не так чтобы уж, в противовес своей старшей сестре, но жирок накапливается.

«Ты, баба, на велосипед сядь и гоняй, или в день по пять километров широким шагом покрывай, – советует внук-спортсмен, – вот и сбережешь фигуру». Сын Андрей поддакивает. Нынче он снова с женой уматнул на заработки в Россию, в сибирские края, где когда-то и она жила в молодости сначала у сестры замужней, потом, выскочив замуж, куковала у свекрови. Не пожилось, характерами не сошлись, как два берега одной реки. Расстались. Она вернулась на родину, в дом к живому, но давно вдовому тяте. Никого уж из стариков не осталось, ни среди родни, ни среди соседей. Отец Андрея, бывший муж, здравствует. Но у него другая семья. Однако Андрея не чурается, помогает устроиться на работу, и первую неделю, пока дело не выгорит, живёт у него. Что ж не помочь родному сыну, не бандеровский же изверг.

Тамара подошла к зеркалу, наследство от мамы, в старинной массивной оправе, пора бы уж заменить на современное трюмо, да жаль – память, как и весь дом-усадьба. Век считай всему. Дед застолбил участок на краю хутора, дом пятистенный на вырост семьи поставил из кирпича, стоит на хорошем фундаменте, только слегка просел, а кирпич на солнце зачервонел, словно позолоченный. Крышу, помнится, мхом подернутую, трижды перекрывали, внутри дома не раз капитальный марафет наводили. Сначала просто стены и потолки под штукатуркой белили с синькой, потом стали обои клеить, а как европейские товары пошли, кухню, туалет с ванной в пристройке – под кафель отделали, потолки всюду квадратной узорной синтетикой облепили. Благодать, не надо известковой щеткой махать каждый год. Деревянные окна заменили пластиковыми, двери железные навесили, полы перестелили. В комнатах дорогие обои – глаз радуют. Чего не жить в обновленном доме, который подцеплен к горячей и холодной воде. Огород с садом – то главное преимущество перед жильцами многоэтажек и тянет на многие тысячи как в удобстве, так и в прямом виде – прибыльном. Под грядки всего две сотки, но для овощей хватает, ягода своя. Из сада иной год сливы, яблок, груш не вынесешь. Тамара любит за овощами ходить. Приварок к столу добрый. В августе, в сентябре пластается, как и всяк житель, запас на зиму создаёт, банок вереница, бочонок, дедом сработанный, дубовый под капусту с арбузами. В погребе все полки заставлены солениями.