Владимир Немцов – Последний полустанок (страница 72)
Не дожидаясь, пока будет воспроизведен весь разговор, Медоваров перемотал кассету, спрятал ее на шкаф, а в магнитофон поставил другую, чтобы в случае, если вернется Багрецов, все оставалось по-прежнему. Зачем возбуждать лишние подозрения?
Вот почему Багрецов мог продемонстрировать Набатникову не запись разговора с американцем, а веселое лепетание Риммы.
А потом, поздней ночью, когда Вадим бегал от окна к окну, чтобы «сделать людей счастливыми», Толь Толич рассеянно выслушивал жалобы Риммы, поглаживая ее по плечу, что-то обещал, а сам обдумывал, как бы поэффектнее преподнести разоблачение Багрецова.
Утром постучался к Набатникову, где уже сидели Поярков и Дерябин, поздоровался, помолчал и наконец выдавил из себя сочувственный вздох:
— Простите, Афанасий Гаврилович, что я вмешиваюсь в чужие дела, но по всему видно, что полет «Униона» откладывается.
Набатников спрятал усмешку и повернулся к Пояркову.
— Как считаешь, Серафим? Только что ты докладывал о полной технической готовности — и вдруг такая неприятность. У Бориса Захаровича техника тоже в порядке.
— Ах, Афанасий Гаврилович! — еще глубже вздохнул Медоваров. — Я человек маленький, но ведь мы уже все знаем, что не все определяется техникой. Есть серьезные политические мотивы. — И с привычной многозначительностью он посмотрел на потолок. — Там понимают это лучше нас.
— Где там? — резко спросил Поярков. — Кто вам сказал, что надо отложить полет?
По губам Толь Толича скользнула печальная улыбка.
— О таких вещах не спрашивают, Серафим Михайлович. Существует мнение — и все.
Рассердился и Дерябин. Он нервно протер очки, надел их и уставился на Медоварова.
— Опять туман? Опять таинственные звонки?
Набатников предупреждающе тронул его за плечо.
— Успокойся, Борис. Сейчас выясним. Итак, чье же это мнение, Анатолий Анатольевич? Начальника главка? Заместителя министра? Министра? Или кого-нибудь из работников ЦК? Можете назвать?
Покосившись на Бориса Захаровича, Медоваров развел руками.
— Здесь не только коммунисты, но и…
Борис Захарович приподнялся.
— Я могу уйти.
Афанасий Гаврилович усадил его на место.
— У нас разговор общий. И от тебя секретов нет. А к вам, Анатолий Анатольевич, у меня покорнейшая просьба. Не надо спекулировать. Нехорошо. Состряпает иной начальничек какую-нибудь несуразицу — ошибки ведь всякие бывают, — разозлит народ и, вместо того чтобы взять вину на себя, поднимает глаза вверх. Приказали, дескать. А люди там и поумнее и поопытнее, такой глупой ошибки не допустят, и отказываться им от своих суждений тоже незачем. Вы хотите нас предупредить, что кто-то там, наверху, считает полет «Униона» несвоевременным. Я об этом ничего не знаю. Но предположим, вы правы. Тогда нам очень важно выслушать авторитетное мнение человека, который поделился с вами опасениями. Мы либо согласимся с ним, либо попробуем разубедить. Итак, Анатолий Анатольевич, кому же мне звонить? Министру?
Набатников взялся за телефонную трубку, но Медоваров удержал его:
— Извините, Афанасий Гаврилович, но я передал вам неофициальное мнение. Я не имел права.
— Почему? — удивился Афанасий Гаврилович. — Ведь это же не сплетня, а деловой разговор? А кроме того, я достаточно тактичен, ссылаться на вас не буду и попросту посоветуюсь, стоит ли отправлять «Унион».
Толь Толич не терял присутствия духа.
— К сожалению, я не уполномочен…
Поярков не сдержался, вспылил:
— Недостойная игра, Анатолий Анатольевич. За чью спину вы прячетесь? Кто или что вами руководит?
Медоваров приосанился, снял академическую шапочку и, помахивая ею перед собой, как веером, назидательно произнес:
— Мною руководит партийный и гражданский долг. Простите за откровенность, но вокруг вашего «Униона», уважаемый Серафим Михайлович, околачиваются всякие подозрительные личности. Возможно, я ошибаюсь, но трудно понять, почему некоторые из них оказались в кабине. Я также не совсем уверен, почему надо было исправлять американский анализатор.
— Мы уже это слышали, — вмешался Набатников. — Факты нужны, Анатолий Анатольевич, факты, а не подозрительность.
Его поддержал Борис Захарович:
— Нашли кого подозревать! Багрецова, Бабкина! Абсолютная нелепость.
Лицо Медоварова неприятно сморщилось, он раздраженно сунул ермолку в карман.
— Ну хорошо! Я виноват — пусть будет нелепость. С вашего разрешения, попробую доказать обратное. Пожалуйста, если вас не затруднит, пройдемте в лабораторию.
Солидно, выпятив животик, Толь Толич шагал по коридору, а вслед за ним шли молчаливые, угрюмые Дерябин, Набатников и Поярков.
За столом сидел Багрецов. Заслышав шаги, он положил паяльник и, увидя старших, вытянулся по-военному.
Афанасий Гаврилович поздоровался и попросил Багрецова временно перейти в другую комнату. Не успела за ним закрыться дверь, как Толь Толич вскочил на стул, достал со шкафа кассету с пленкой и легко спрыгнул на пол.
— Сейчас попробуем разобраться, кто из нас прав, кто виноват. Прошу заранее извинения.
Глядя на Медоварова, как он ловко и привычно сменил кассету, как заправил пленку, Набатников все еще надеялся на чудо. Нет, Медоваров не мог решиться на такую глупую выходку, чтобы записать разговор американца с Багрецовым.
Но вот из аппарата послышался голос Мейсона, и глаза Набатникова покраснели от гнева.
— Да как вы посмели?
— Ничего не поделаешь, Афанасий Гаврилович, приходится. Уж очень мы доверчивы, товарищ начальник. Но вы послушайте, послушайте. Волосы дыбом встанут. — И Толь Толич погладил свою блестящую лысину.
История с записью разговора Мейсона была уже известна и Дерябину и Пояркову, но каждый из них не очень-то придавал этому значение, смущала лишь пропавшая кассета. И вот она нашлась столь неожиданным образом. В конце концов, это лучше, чем неизвестность. Мало ли в какие руки могла попасть пленка и кто ее будет прослушивать?
А Толь Толич торжествовал: он суетился возле магнитофона, подкручивал ручки громкости и регулировки тембра, похлопывал по блестящей решетке громкоговорителя.
— Вот сейчас, сейчас… Слушайте. Мальчик такую клевету возвел на Советскую власть, так ее поносил, что…
Борис Захарович сердито прервал Медоварова:
— Никогда не поверю!
— Воля ваша, — криво улыбнулся Толь Толич. — Сейчас услышите собственными ушами.
Мейсон и Багрецов разговаривали о том, что же мешает человеку жить по-настоящему. Что мешает строить новые города, переделывать природу, растить сады? Багрецов сказал, что советскому человеку мешают соотечественники Мейсона с их авиационными базами вокруг нашей страны и те, кто, например, придумал орла-разведчика. Мейсон согласился: эти джентльмены ему тоже мешают, ибо он изобретает и строит аппараты для науки, а не для войны, а на военных заказах богатеют и расширяются конкурирующие с ним фирмы.
«Конкуренция. Это есть отшень, отшень страшно, — слышался из громкоговорителя глуховатый голос Мейсона. — В Советский Союз можно работать вместе. Мистер Поярков изобретать «Унион». Мистер Дерябин изобретать другой аппарат. Никакой фирма не можно мешать».
Заговорил Багрецов:
«У нас, конечно, частных фирм не существует. Есть институты, заводы. Но хозяин у них один — народ. Именно поэтому и легче работать. Только не думайте, что Пояркову, Дерябину и другим никто у нас не мешает».
«О да, я знаю. Я смотрел «Крокодил». Самый плохой человек это есть бюрократ. Он всегда убивает изобретатель. Он есть гангстер». — И Мейсон рассмеялся.
«С бюрократами мы как-нибудь справимся. Гораздо чаще мешают другие. Иногда у нас печатаются объявления, что разыскиваются родственники — наследники какого-нибудь заокеанского предпринимателя. Бывает это довольно редко. Но родственников по духу вашим молодым бездельникам, по стремлениям и жизненным установкам можно встретить и у нас. Вы уже знаете, что в «Унионе» оказались испорченные аккумуляторы. Произошло это по вине одной девушки, равнодушной и невнимательной».
«Папа этот мисс есть академик? Я знаю, девочка не можно работать. Много есть деньги».
«Все не то, мистер Мейсон. У ее родителей совсем не много денег. Папа — бухгалтер, мама — медицинская сестра. А дочь…»
«Мой сын, — со вздохом сказал Мейсон, — ничего не думать. Ничего не хотеть. Только дансинг, авто… Только весело. Я отшень хотеть иметь такой сын, как вы. Ваш папа рабочий?»
«Нет. Меня воспитала мать — доктор медицинских наук, член-корреспондент, почти академик. Разве в этом дело?»
«Мой сын надо было учить в советской школа».
«В советской школе училась и Зоя Космодемьянская и Римма — девушка, о которой мы сейчас говорили. Во французской школе учились и смелые патриотки, и много девушек вроде Риммы. Значит, дело не только в школе».
«Мистер Багретсоф хочет сказать, что есть француз лютше советский человек? И американец тоже есть лютше?»
«А разве вам самому это не ясно?»
Толь Толич схватился за голову.
— Ну и ну… Дошел мальчик до точки…