Владимир Муравьёв – Ставь против горя свою доброту… (страница 9)
Александр Дольский, высокий голубоглазый, с льняными вьющимися волосами и обворожительной улыбкой пел, наклонив голову к гитаре. Волшебная гитара в руках Дольского пела мягко и выразительно. Саша хранил ее в огромном черном футляре под кроватью и вынимал оттуда, как и подобает волшебнику, торжественно, с педантичной осторожностью.
У москвича Вити Луферова гитара, как дальнобойное орудие. Она буквально взрывала зал. Своим небольшим хрипловатым голосом Луферов всегда раскрывал песню с совершенно неожиданной стороны. Меня поразила его необычайная музыкальность. Ты ощущаешь в себе музыку, которую не в силах передать ни один инструмент. Луферов передавал это чувство каким-то непостижимым образом. Его песню, посвященную памяти Франсуа Вийона пели все.
«Что презренным бог дает корыта сытости,
А любимым бог скитания дает. »
Геофизик из Москвы Борис Щеглов, приверженец традиционной туристской песни. Однажды он сказал:
– Плохие песни пишут неумные люди. С хорошими песнями все ясно.
Ира Левинзон и Дима Белухин приехали из Москвы. Невысокая молчаливая Ира похожа на прилежную школьницу. У нее редкий талант – писать песни для детей. Жизнерадостный веселый Дима вносил хорошее настроение в любую компанию. Его даже признали самым обаятельным участником фестиваля.
В песнях москвича Анатолия Иванова есть что-то исконно русское, былинное:
«За Россию-матушку млад и стар
За Россию-матушку каждый б встал!
За Россию-матушку все смелы,
За Россию-матушку все сильны!»
Толик даже на эстраде закидывал голову и закрывал глаза, когда пел.
В переполненном музыкальном салоне было душно. Исполнителей то и дело отшатывало от микрофона. Но когда мы говорили о том, что слегка качает, одесситы презрительно морщились.
Как-то ночью после концерта Дольский привел меня на носовую палубу.
– Потрясающе! Нет, ты только посмотри…
Я смотрел и не видел ничего. Впереди была абсолютная тьма. На нас, разгоняясь, неслась бездна.
Толик Иванов каждое утро пропадал в бассейне. Он устал удивляться. Легко представить себе состояние художника впервые попавшего на море.
– Это было ужасно! – вспоминал он потом, – Вы не представляете, что творилось на теплоходе. Это охрипшие голоса, это ни одной спокойной ночи, это черт знает что! Легче разгрузить вагон с картошкой, чем еще раз перенести это. Но вообще я здесь впервые. Я поражен. Я впервые увидел море. Это великолепно!
«Горка»
Все было почти по Грину. Море, солнце, горы, и даже парусник у дальнего причала. Ялта нас очаровала своим мягким теплом, нежной зеленью молодой травы, своим тихим неназойливым светом…
«Горка» – это сложенная из камней открытая хижина с претенциозным названием – ресторан. «Горка» притягивала нас шашлыками и еще тем, что подниматься туда нужно было на фуникулере. Второе оказалось гораздо интереснее.
Мы плыли навстречу серым облакам, обуглившимся по краям, как снег весной, а за нами лежало вечернее море со своим чистым густеющим небом…
В «Горке» было сыро. Огромные деревянные столы и очень неудобные чурбаны, на которых чувствуешь себя несчастным йогом. За столом сидели впятером: Володька, Петров, Дольский и большеглазая ленинградка Ира Костриц и я.
– А, знаете, что нас объединяет? – вдруг заговорил Саша. – Великая русская литература.
Мы поговорили о песне, об этом древнем нестареющем и самом демократичном музыкальном жанре. И, конечно же, о самодеятельных авторах.
В этот вечер Саша говорил много, красиво, увлекаясь звуками своего голоса, вслушиваясь в себя.
– Это вредное явление в нашем жанре, – говорил он об одном из авторов, – в нем все рассчитано на внешний эффект. Его томная манера исполнения, его музыка. Он очаровывает, покоряет себе мало понимающих в песне людей. Он владеет ими безраздельно. Вот в этом его вред. Это страшное явление. Это очень талантливый человек, но я его ненавижу.
Саша говорил дрожащим голосом и заикался от волнения.
Так он спорил в нашей каюте о правде:
– Ерунда! Правда не бывает злой. Есть только добрая правда.
– А воинствующая правда?
– Смотря против кого она воюет. Если против народа, то это мерзость, а не правда…
И в этих словах был настоящий Дольский. Тот Дольский, который очаровал меня своими песнями и который был так необходим всем нам. Неистовый, задиристый и честный, без актерства и поз.
Из «Горки» спускались пешком сквозь черноту южной ночи.
Слева возвышалась ялтинская Панорама героям Отечественной войны. Круглая площадка и в центре вечный огонь. На граните высечена надпись: «Для славы мертвых нет».
– Для славы мертвых нет! – голос разносится гулко и торжественно.
Арик Крупп
Минчанин Арик Крупп, маленький человек с большими смешно оттопыренными ушами, с черными удивленными глазами. Как-то у нас в каюте он сказал Дольскому:
– Я не умею так красиво улыбаться и так красиво говорить, как ты, Саша. Да ведь это и не главное. Все это напускное. Не в этом человек. Я плохо знаю тебя в жизни, но я знаю твои песни. Это хорошие песни. И я их очень люблю. Мне кажется, лучше всего человек проявляется в песнях. В песне нельзя солгать… Знаете, ребята, раз уж мы все пишем песни, давайте говорить песнями:
«Ставь против горя свою доброту.
Это, наверное, кое-что значит,
Пусть даже песня застрянет во рту
Хочется петь, даже если ты плачешь. »
У Арика открытый, по-мальчишески искренний голос:
«А все-таки, все-таки хочется жить,
Даже когда окончательно ясно,
Что созданные тобой миражи
Скоро погаснут, скоро погаснут»
– Я всегда говорил, что пишу только грустные песни.
Но у Круппа мудрая и какая-то очень добрая грусть. Это грусть влюбленного. А Крупп любит так, как не каждому дано.
– Арька. Это же обаятельнейший человек. Скромный, мягкий, обходительный. По-моему, его невозможно не любить.
И, действительно, его любят все. Большие бородатые люди ласково уводили его в свои каюты и заставляли петь часами. Другие магнитофонщики бегали по теплоходу с тяжёлой аппаратурой и стойками для микрофона в поисках Арика. Потом роли менялись. А Крупп не отказывался. Он пел. Пел до изнеможения и даже после. Ему неловко было отказываться. Арик из тех людей, которые постоянно чувствуют себя в долгу за неспетые и ненаписанные песни. Арик слишком хорошо знает, какую радость приносит людям хорошая песня.
После одного из концертов он подошел к Славе Цветкову с радостными широко раскрытыми глазами:
– Знаешь, Слава! Ты написал замечательную песню. Как это у тебя? Встань к Уралу лицом, справа будет Архангельск, тайга или тундра, слева Астрахань, Крым и Кавказ. Это же здорово! Я был поражен, когда впервые услышал ее. Ты написал то, о чем я все время думал. Я давно мечтал написать эту песню, но написал ее ты. Спасибо тебе, старик.
Однажды Арик сказал:
– Я на этом фестивале уже второй раз. И когда в прошлом году я вернулся в Минск, мне было очень тяжело и грустно. Каждую ночь мне снился этот чудесный теплоход и днем я думал только о том сказочном и неповторимом, что здесь происходило. Потом он стал сниться через ночь, потом два раза, один раз в неделю, в месяц. Но теперь этот сон приходит иногда, и в те ночи я испытываю радость.
Я чувствую, что здесь, на теплоходе, делается что-то очень хорошее. Мне страшно подумать о том, что все это может кончиться.
Но разве может кончиться песня? Она живет в каждом из нас. Просто нужно уметь смотреть, слушать и не уставать удивляться.
Ведь это же счастье, если в каждом человек поселится песня.
Очень больно добавлять эти строки…
Мы узнали об этом, когда номер уже верстался. В Саянах погибла группа туристов. И среди них Арик Крупп.
«Волжская Заря», 6 июля 1971 г.
ФЕСТИВАЛЬ ТУРИСТСКОЙ ПЕСНИ
В прошлую субботу и воскресенье Мастрюково вновь стало местом паломничества молодёжи. Приходивший здесь 4-й областной фестиваль туристской песни памяти Валерия Грушина на этот раз собрал более 6000 зрителей. Под деревьями вокруг озера Мастрюково возник целый палаточный город. На озере по традиции был сооружён плот – «эстрада», а зрительным залом стал, как и прежде, склон горы.