Владимир Москалев – Екатерина Медичи (страница 11)

– Увы, они давно уже прошли, дорогой Ле Лон.

Лекарь вытаращил глаза:

– И вы по-прежнему ничего не чувствуете?

– Ровным счетом ничего.

– Быть может, я ошибся? – в растерянности пробормотал врач. – И никакого злого умысла здесь нет?

– Что, если этот яд действует не сразу? – высказал предположение Колиньи.

– Исключено, – мотнул головой Ле Лон. – Только этот. От любого другого яблоко моментально чернеет.

Он с беспокойством огляделся кругом и увидел маленькую собачонку, вечно крутившуюся под ногами принца. Ее подарили ему дети гугенотов, когда он ходил в храм слушать проповедь пастора. Ле Лон взял со стола ломоть хлеба, осторожно отрезал маленький кусочек яблока, закатал его в мякиш и бросил песику.

Все с интересом наблюдали за этой необычной сценой. Песик подошел, понюхал, ухватил зубами угощение, перемолол его челюстями и проглотил. Потом уселся на задние лапы и, склонив мордочку набок, просительно поглядывал на человека, в ожидании продолжения угощения.

– Ну вот, видите! – победно возгласил принц, сразу повеселев. – Ему ничего не сделалось. Мне даже кажется, что он просит у вас еще такой же кусочек. Значит, и я…

И тут он осекся. Песик вдруг жалобно пролаял и рухнул на пол. Потом свернулся калачиком, укоризненно посмотрел на Ле Лона и отчаянно заскулил. Затем резко дернулся и покатился по полу, визжа и пытаясь задними лапами достать до живота, словно хотел разодрать его когтями. На большее у него сил не хватило. Он забился в судорогах, вытянулся и умолк навеки. Из пасти его стекала на пол зеленая пена.

– Где эта крестьянка?! – вдруг заорал Конде и бросился к окну. – Где эта Юдифь[3], которая вздумала убить меня?

Гугеноты, стоящие внизу, услышав шум раскрываемого окна и чьи-то крики, подняли головы.

– Задержать телегу и немедленно доставить сюда торговку! – закричал Конде, высунувшись в окно.

Солдаты тут же кинулись исполнять его приказание, но телеги этой давно след простыл.

В комнату ворвался верный Матиньон:

– Что с вами, монсиньор? Что здесь происходит? И почему у дверей лежат два мертвых солдата?

– А, черт! – выругался Конде. – Про них-то я совсем забыл. Бедные солдаты… Они любили меня…

Ле Лон бросился к принцу и схватил его за руку. В глазах его читался ужас. Он усадил принца на стул, приподнял и заглянул ему под веки, потом попросил открыть рот. Приложил ухо к груди, послушал и предложив сплюнуть, стал рассматривать слюну.

Все молча и со страхом ждали результатов его осмотра.

Ле Лон выпрямился и оторопело уставился на принца. Тот – на него. С полминуты в комнате висела тишина, будто отсюда только что вынесли покойника.

– Ничего не понимаю, – наконец промолвил Ле Лон, разводя руками. – По всем признакам, принц, вы должны уже быть… мертвы! Но ничто, ровным счетом ничто не указывает на то, что вы только что приняли смертельную дозу яда. Так может быть только с человеком, систематически и длительное время употребляющим сильное противоядие.

Колиньи и Конде переглянулись.

– Это Лесдигьер! – вскричал адмирал и бросился обнимать принца. – Это он спас вам жизнь! Если бы он не убедил вас тогда принимать противоядие и не рассказал подробно как это делается, наша армия лишилась бы ныне своего вождя.

– Как, монсеньор, – в растерянности заморгал врач, – вы принимаете противоядие?

– И уже давно! – улыбнулся Конде. – Около года.

– Что же вы мне об этом не сказали? – Ле Лон схватился рукой за сердце. – Ведь так можно и удар получить. Неужто вам не жаль вашего врача?

– Это была моя маленькая тайна, – проговорил Конде, дружески кладя руку лекарю на плечо. – Я хотел поделиться ею с вами, да никак не мог выбрать время.

– Слава Господу нашему! – Ле Лон облегченно вздохнул и вытер пот со лба. – Хвала ему, что Он бережет своих сынов от происков врагов.

– Нашего Даниила даже львы не едят[4], – широко заулыбался адмирал.

– А вы, господин адмирал, – повернулся к нему врач, – тоже принимаете противоядие?

– Я… я, к несчастью, нет, – признался Колиньи, уже без улыбки, вмиг слетевшей с лица.

– Почему? – резонно спросил Ле Лон. – В наше время это необходимая мера предосторожности. Если вы не дорожите собственной жизнью, то подумайте о тех, кто встал под ваши знамена! Ведь для них вы являетесь отцом, светочем! Что будет с нами, коли мы лишимся вас?

– Я его уговаривал, но он не стал слушать, – произнес Конде, кинжалом разрубая яблоки на мелкие кусочки. – Сказал, что это средство годится только для интриганов, а он солдат и должен смерть свою принять от меча, а не от какого-то сатанинского зелья.

– Вы были неправы, господин адмирал, – покачал головой Ле Лон. – Теперь, надеюсь, вы понимаете, что ваша точка зрения ошибочна? Не каждому солдату суждено умереть на поле боя. Видите теперь, к чему могло привести ваше упрямство? Кстати, а почему вы не взяли яблоко, ведь вы не знали, что оно было отравлено?

– Честно признаюсь, – улыбнулся Колиньи, – у меня расшатался передний зуб, и надкусить яблоко для меня – величайшая пытка. Это значит вновь обрести тянущую боль, которая сейчас, благодарение богу, несколько утихла.

Конде от души рассмеялся:

– Выходит, больные зубы иногда помогают спасти собственную жизнь, чему мы только что были свидетелями. Ну, а сейчас-то хоть, адмирал, вы признаете свою неправоту? – настаивал принц.

– Полностью признаю, – и Гаспар де Колиньи, адмирал Франции, словно мальчишка поднял руки кверху.

– И обещаете отныне принимать противоядие, которое рекомендовал нам Лесдигьер? – продолжал наступать Конде.

– Торжественно клянусь! Ибо и в самом деле уразумел, что это нужно для нашего общего дела.

– Ах, Лесдигьер, молодчина! – воскликнул Матиньон. – Не говоря уже о том, что он во второй раз спасает вам жизнь, монсеньор.

– Черт возьми, а ведь и в самом деле! – вспомнил Конде историю с дуэлью. – Я уже дважды обязан ему жизнью.

– И еще ни разу не возвратили ему свой долг.

– Будь спокоен, Матиньон, я отплачу ему при первой же возможности, не будь я принцем королевской крови.

– Славный малый этот Лесдигьер, – проговорил Матиньон. – Я счастлив, что он в числе наших друзей. И если принц Конде разрешит мне взять часть его долга на себя, то я клянусь защитить господина Лесдигьера, если увижу, как неприятель целится в него.

– Благодарю тебя, мой верный друг, – сказал Конде, от души пожимая руку Матиньону, – но свои долги я предпочитаю отдавать сам.

Глава 7. Видения

Коннетабль вернулся к себе во дворец поздно вечером, когда уже сгустились сумерки. Придворные раскланивались при встрече с ним, слуги старались упредить малейшее его желание, но он, сухо отвечая на поклоны и отмахиваясь от слуг, желал только одного – запереться у себя и никого не видеть. И даже Шомберга, всюду сопровождавшего его и теперь с унынием на него глядевшего, он отпустил восвояси. Недоумевая, Шомберг тихо вышел из комнаты, но остался здесь, под дверью, как верный пес, готовый при первой же опасности вцепиться в горло врагу. Пред ним лебезили, его боялись: дамы, завидя любимца коннетабля, приседали в реверансах, кавалеры почтительно приподнимали шляпы и считали за честь и удачу обратить на себя его внимание. Теперь они все молча стояли и смотрели на него, ожидая его приказаний, ибо его устами говорил сам верховный главнокомандующий, первый министр короля. Шомберг поглядел на них и повел рукой. Это означало, чтобы все тихо, без шума разошлись, ибо Великий коннетабль устал, ему нужен отдых. И все без слов поняли этот жест, поскольку так было уже не раз.

Оставшись один, старый Монморанси тяжело опустился в кресло, стоящее у стола, и хмурым взглядом уставился на стену. Мрачное, подавленное настроение внезапно овладело им. Не хотелось ничего делать и ни о чем думать. Груз прожитых лет лежал на плечах этого человека, и теперь этот груз стал нестерпимым. Ему было уже семьдесят пять лет, и звание коннетабля заметно тяготило его. Он много раз уже пытался переложить это тяжкое для него бремя на плечи своего сына, но Екатерина все не соглашалась. Возможно, старый коннетабль – это единственное, что осталось у нее от давно ушедших в прошлое времен, о которых она иногда с грустью вспоминала.

Он тоже часто вспоминал, сидя холодными вечерами один у камина и глядя, как пламя пожирает поленья у его ног. Теперь камин не горел; перед ним висела на стене большая картина с изображением Дианы-охотницы, а в углу ее стояла монограмма, нарисованная по приказу короля Генриха: две начальные буквы его имени и Дианы де Пуатье; они переплетались между собой, образуя причудливый рисунок: две вертикальные линии по краям и две «D», повернутые одна к другой и пересеченные горизонтальной линией, скрепляющей букву «Н», начальную букву имени короля. Но если отбросить эти линии, то получатся две «С», пересекающие одна другую и развернутые в разные стороны. Что это, случайный или явный намек на первую букву имени «Екатерина»? Такова была монограмма короля и его всесильной фаворитки. Оба они любили друг друга, и всюду, включая даже предметы сервировки стола, были выдавлены эти монограммы. Самая большая и яркая из них увековечила собою замок Шенонсо, в котором оба они любили проводить время вдвоем. Теперь от них остался только прах, а замок этот стоит и поныне, как напоминание об эпохе Возрождения, и так же красуется на фасаде его королевская монограмма, напоминая о той, которая была здесь когда-то хозяйкой.