Владимир Мороз – Сашка (страница 2)

Дождавшись темноты, Сашка обулся и осторожно, напрягая слух и зрение, выставив винтовку вперед, двинулся ко второй от леса хате, стоявшей около ветвистой груши-дички. Этот старый ветхий домик он присмотрел заранее, решив, что там живут какие-нибудь такие же древние старики. Подобравшись, тихонько постучал в маленькое окно. Прошло не меньше минуты, Сашка уже подумал, что ошибся и здесь никто не живет, как в доме раздался скрип половиц, и в окошке показалось сморщенное старушечье лицо. Подслеповатыми глазами старуха рассмотрела в ночной темноте Сашку.

– Кого там черти носят? – раздался ее ворчливый голос.

– Бабушка, добрый вечер вам, не найдется ли кусочек хлеба? – чувствуя, что краснеет от стыда, тихонько ответил Сашка. Ему было очень совестно выпрашивать еду у пожилого человека, но другого выхода не было. Еще день-два, и все: сил не останется совсем, и можно будет брать его голыми руками. И тогда он не выполнит приказа товарища подполковника выйти к своим. А свои будут считать его, Сашку, предателем. И неизвестно, как это отразится на судьбе его матери, когда Красная армия погонит фашистов на запад. Ей могут припомнить сына и тогда уж точно отправят в те места, где навсегда сгинул отец.

– Нет у меня хлеба, проваливай куда шел, ходят тут всякие! А то сейчас кого надо вызову. У меня сосед в полиции служит, вот сейчас закричу, так он быстро явится, – старушка за окном угрожающе зашипела.

– Бабушка, не кричите, пожалуйста, – Сашка испугался, а вдруг эта сумасшедшая бабулька и вправду начнет сейчас орать. – Мне бы кусочек хлебушка или яблочко, я давно уже не ел, ослаб совсем.

– Сказано тебе: нет хлеба! Хочешь яблок – иди в свином корыте покопайся, может, там найдешь, и проваливай отсюда поскорее! – Старушка была явно не рада незваному гостю.

– Зачем вы так? Я же человек, а не свинья, – обиженно ответил Сашка и повернулся, чтобы уйти, но от волнения и обиды его вдруг накрыло волной внезапного кашля. В висках стало жарко, он согнулся пополам, зажал рот руками, стараясь не шуметь, ведь сосед-полицай мог оказаться сейчас во дворе своего дома. Прокашлявшись и немного отдышавшись, Сашка шагнул к забору, однако, услыхав звук открываемой двери, остановился и на всякий случай вскинул винтовку. Старушка выскользнула из дома, словно привидение, и подошла к нему.

– Пукалку-то свою опусти, не ровен час стрельнет, – ворчливым, но уже не таким злобным голосом сказала она, подойдя к Сашке поближе. – Ты один тут?

– Один, – ответил тот, опуская оружие и вытирая рот ладонью от вырвавшейся мокроты.

– Ну, пойдем со мной, нечего под луной отсвечивать!

Старуха взяла Сашку за руку и потащила в дом. Там было тепло: днем хозяйка протопила печь, прогревая хату перед надвигавшимися утренними заморозками.

– Садись тут, – хозяйка подвела Сашку к скамье, стоящей около стены, – сейчас огонь зажгу.

Она прошла к печке, вытащила рукой еще не до конца потухший уголек и, раздув его, подожгла лучинку, припасенную для розжига. Мягкий тусклый свет озарил бедное крестьянское жилье, десятками теней пробежав по нему.

Старуха повозилась еще немного и вытащила чугунок. Сняла крышку, и изба сразу наполнилась ароматом щей, таким сильным, что у Сашки от усилившегося чувства голода закружилась голова, а в горле опять запершил предательский кашель. Глотая слюну, он пытался удержать кашель, но тот снова вылез хрипотой, заставив Сашку опять зажимать рот, чтобы избежать лишнего шума.

– Снимай сапоги, пусть немного просохнут подле печки, а сам быстро к столу, – приказала старуха невесть откуда появившимся властным голосом, – и портянки не забудь снять, тоже, небось, отсырели.

Сашка начал разуваться, но мокрые сапоги прилипли к ногам и никак не хотели слезать. Провозился с ними долго, старуха стояла и молча смотрела на это, скрестив руки на груди.

– Давай, сама положу, а ты марш за стол, а то все остынет, – она поставила сапоги на припечек, сверху набросила портянки, – так быстрее высохнут.

Сашка сел за стол, на котором дымилась миска с пустыми щами и лежало несколько вареных картофелин. Жадно принялся есть обжигающее варево, которое даже без соли было для него сейчас самым вкусным на земле.

– С солью беда, – старуха подсела рядом, внимательно наблюдая за ним, – не купить. Магазина у нас в деревне не было, в райцентр ходили, там был большой. Перед самой войной открыли. Так перед самыми немцами, как только большевики ушли, его местные до конца и разграбили, только стены и остались. А я-то, дура такая, запастись и не успела. А у тебя часом соли нет с собой? – она вопросительно взглянула на Сашку.

– Нет, бабушка, у меня в карманах только патроны остались, даже спичек нет.

– Ох, патроны, патроны, – старуха горестно закачала головой, – ты их что ли, Аника-воин, жевать собрался? На кой они тебе? Шел бы ты домой, служивый, не видишь, какая силища прет?! Тут целая армия справиться не смогла, а ты туда же со своими патронами. Немец, он позверствует малость, пограбит, да и успокоится. Он же понимает, что ежели весной сажать будет нечего, то осенью с голоду подыхать начнет. Сам-то откуда будешь? По голосу на белоруса похож.

– Угадали, бабушка, полесский я.

– Так что ж ты домой-то не пошел? Люди говорят, что многие по домам разбежались, через чьи земли немцы пройти успели. И немцы, ежели белорусов или украинцев в плен берут, то по домам отпускают.

– Был я дома, – нерешительно сказал Сашка, думая, стоит рассказывать старушке про разговор с матерью или нет, – много зла от немца, бабушка, такого зла, что страшно рассказывать. Я от самой границы иду, с самой первой минуты на войне.

– А ты расскажи, милок, я-то уже до утра не усну, так что времени много. Только вот доешь все, а потом и будешь рассказывать, а то какой рассказ на голодный желудок!

Старуха встала, оставив Сашку одного, и принялась в полутьме возиться по дому, что-то вытаскивая из сундука, стоящего около стены. Сашка доел щи с картошкой, от тепла и сытости сразу захотелось спать, молодой организм устал находиться в состоянии постоянного стресса и настойчиво требовал отдыха. Старуха еще бродила по дому, а Сашка уже уснул, положив голову на стол. Вытащив соломенный тюфяк и одеяло с подушкой, она постелила все это на скамье, подошла к Сашке и долго стояла, глядя на него.

– Ох, это ж надо так дитя довести! – в сердцах вздохнула она и принялась толкать Сашку: – Эй, служивый, забирайся на печь, там протоплено, да ложись спать. Завтра мне про свои мытарства поведаешь.

Сашка с трудом оторвал сонную голову от стола, пытаясь понять, где он находится. Вспомнив, замахал руками:

– Что вы, бабушка! Где это видано, чтобы гость на хозяйском месте спал! Я на полу лягу, не беспокойтесь.

– Лезь на печь, говорю, – голос старушки вновь стал властным, – с твоим кашлем только на полу и спать. Сам не выспишься и мне уснуть не дашь. Я себе уже на лавке постелила.

Поняв, что возражать бесполезно, Сашка забрался на горячую печь, положил голову на подушку и тотчас же уснул крепким беспробудным сном.

Проснулся он в середине дня от звука голосов, раздававшихся в хате. Первый голос принадлежал взрослому мужчине, второй – хозяйке.

– Степановна, – говорил мужчина, – сколько раз тебе говорить, что за укрывательство красноармейцев тебя ждет расстрел. Староста не ясно, что ли, на сходе зачитывал? Новая власть требует немедленно докладывать обо всех таких случаях. Ты что, хочешь, чтобы я супротив немца пошел? Так он меня потом первого и расстреляет вместе с семьей. А оно мне надо? У меня четверо детей по лавкам сидят.

– Ну, какой он красноармеец, – голос старухи звучал спокойно, – сопляк совсем, ребенок. Пожалей ты его, Яков Кузьмич, помрет он в этом лагере, совсем ведь дохлый.

Сашку словно молнией ударило: да это ж сосед-полицай пришел! И сейчас о нем, о Сашке, они со старухой и разговаривают. Решают его судьбу. А он все проспал. Да и винтовку оставил вчера около стола. Растяпа! Его теперь голыми руками можно брать. Сашка замер, прислушиваясь к каждому слову.

– Ой, Степановна, подведешь ты меня под монастырь! Ты думаешь, они меня пожалеют, ежели узнают? Меня-то ладно, а с детьми моими что будет?

– Так я, Яков Кузьмич, никому не скажу.

– Ты, может, и не скажешь. А ежели кто-то еще видел, как он к тебе заходил? Я до ветру ночью вышел и то слышал, как твой постоялец кашляет. Или ты думаешь, у нас в деревне что-то скрыть можно? Ты на одном конце кашлянуть не успеешь, а на другом уже скажут, что полные штаны наложил. Так что, Степановна, не обижайся, а твоего постояльца я забрать должен.

– Да ты что, Яков Кузьмич, сдурел, что ли? – старуха перешла в наступление, – тогда давай меня, соседку свою, тоже арестовывай. Проведи меня по селу под дулом винтовки. Думаешь, односельчане тебя зауважают сильно? Или новая власть наградит? Или детям твоим счастье будет? Я ж тебя с самого детства знаю, соседями, почитай, всю жизнь рядом прожили. Дети твои мне как внуки стали. Когда твоя Матрена померла, кто с ними сидел? Кто их воспитывал? Или ты забыл, что они меня бабушкой зовут? Перед ними-то стыдно потом не будет? – старуха перешла на громкий злой шепот.

– Да успокойся ты, Пелагея Степановна! – сосед-полицай, похоже, был уже не рад, что зашел в этот дом. – Все! Ежели что, скажешь, что это сын твоего Николая. Пришел из города. И чтобы это в последний раз было! Не посмотрю, что ты моя соседка.