Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 5)

– Стой, маг, – прорычал он. – Твоя ошибка – ошибка разума. Ее нельзя искупить еще большим разумом, даже заточенным в камне. – Орк сделал шаг вперед, его массивная грудь вздымалась. – Это… дело воина. Не для искупления. Для долга. Он, – Краг кивнул в сторону застывшей в свете фигуры Александра, – вел нас. Он был вожаком. И если вожак пал… честь воина – занять его место. Чтобы его жертва не была напрасной. Это была не жалость. Не дружба. Суровая, оркская логика чести и стаи. Вождь пал – следующий по рангу занимает его пост. Даже если этот пост – вечное проклятие. Напряжение достигло пика. Два добровольца. Две разные правды. Ирина смотрела на них, разрываясь между ужасом и лучом безумной надежды – может, они передумают, может, найдется другой путь… И тогда вперед вышел Скриг. Все замерли. Маленький гоблин, до этого бывший лишь тенью, проскользнул между орком и магом и остановился перед нишей. Он смотрел на нее не с ужасом и не с решимостью, а с тем же практичным любопытством, с каким изучал все в этой крепости.

– Вы все неправы, – просипел он. – Вы думаете о чести. Об искуплении. О долге. – Он покачал головой. – Это не то. Он обернулся к ним, и в его больших глазах не было ничего, кроме пугающей, отрешенной ясности.

– Он, – Скриг кивнул на Александра, – был якорем. Он держал ваши страхи. Без него… вы разорвете друг друга. Орк будет рваться к власти. Маг – к знанию. Человек-воин… она уже на грани. – Он посмотрел на Ирину. – Вы сломаетесь. И его жертва будет напрасна. Он повернулся к нише.

– А я… я уже ничто. Грань между сном и явью стерта. Для меня нет разницы между этим залом и улицей моего города. Одиночество? Я всегда был один. – Он пожал плечами. – Так что это не жертва. Это… логичный вывод. Самый практичный. Я ничего не теряю. А вы… вы сохраняете шанс. И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, прежде чем Рунар или Краг успели его оттащить, Скриг шагнул в нишу. Свет поглотил его так же быстро и беззвучно, как и Александра. Две светящиеся фигуры теперь стояли рядом, безликие и вечные. Зал содрогнулся, и на этот раз в его гуле послышалась не удовлетворенность, а… странное, леденящее равновесие. Жертва была принесена. Но цена оказалась не в величии подвига, а в тихом, практичном отчаянии того, кому уже нечего было терять. И от этого было еще страшнее. Решение Скрига повисло в воздухе – не героическим актом, а леденящей душу арифметикой, от которой у Ирины свело желудок. Но крепость уже не интересовали их моральные терзания. Ровный гул «Сердца» сменился пронзительным, нарастающим визгом. Свет силовых линий заморгал, как испорченная неоновая вывеска, заливая зал судорожными вспышками. Каменный пол под их ногами затрясся, но это была не вибрация – это было похоже на конвульсии гигантского тела.

– Она не насытилась! – закричал Рунар, едва удерживая равновесие. – Двух стражей недостаточно! Узел слишком поврежден, или… или она хочет больше! Она хочет всех! Из стен зала, из самых теней, куда не достигал свет «Сердца», поползла та самая черная, маслянистая слизь, что пожирала память. Но теперь она не капала – она хлестала ручьями, как черная кровь из вскрытых артерий. Пол в дальнем конце зала уже превратился в зыбучее болото, медленно, но неумолимо расползаясь в их сторону. Краг отступил, впервые за долгое время на его лице появился не гнев, а животный страх перед тем, что нельзя разбить топором.

– Слизь! Держись подальше! Одновременно с этим потолок начал «плакать» уже не отдельными каплями, а целыми струями прозрачной жидкости. Одна из них хлестнула по руке гнома-инженера. Он не вскрикнул от боли. Он замер с широко раскрытыми глазами.

– Я… я кто? – прошептал он, глядя на свои руки. – Где я? Что это за место? Он забыл всё. Свое имя, свою миссию, своих товарищей. Он стоял, беспомощный и потерянный, пока черная слизь подбиралась к его сапогам. Ирина рванулась к нему, но Рунар грубо оттащил ее назад.

– Бесполезно! Он уже не с нами! Хаос нарастал. Казалось, сама реальность в зале начала расслаиваться. Осколки прошлого, которые они видели на подступах, теперь материализовались – призрачные фигуры сражающихся воинов, плачущих эльфов, бегущих в панике людей – все они метались по залу, проходя сквозь живых, смешиваясь с ними, создавая невыносимую какофонию из прошлого и настоящего. Воздух гудел от воплей, которых не существовало, и звенел от ударов мечей, которые никого не касались. Они оказались в самом сердце бури. Крепость, не получив добровольной жертвы всех, решила взять их силой, растворить их личности в своем ненасытном голоде, сделать их всех частью своего безумного механизма. – Мы не выберемся! – крикнул кто-то, и в его голосе слышалась полная капитуляция. Именно в этот момент, глядя на приближающуюся стену забвения и безумия, видя, как рушится всё, Ирина поняла. Они не умрут. Они исчезнут. Станут пустыми оболочками, как Борн, или навсегда застрянут в петле чужих воспоминаний. И это осознание было страшнее смерти. Взгляд ее упал на две светящиеся фигуры в нише – Александра и Скрига. Они были спокойны. Они были в безопасности от этого хаоса. Они заплатили ужасную цену, но купили себе… что? Вечность служения. Но также и вечную стабильность. И тогда до нее дошла вся чудовищная ирония их положения. Чтобы выжить, им нужно было бежать. Но чтобы спасти хоть что-то, им, возможно, нужно было последовать их примеру. Цена была неприемлема. Но альтернатива была полным уничтожением.

– Двери! – внезапно рявкнул Краг, указывая своим огромным топором на противоположный конец зала. – Появились двери! И правда, в стене, где секунду назад была лишь грубая порода, теперь зияли три арочных прохода. Но это не было спасением. Это была насмешка. Три пути, уводящие в разные стороны в бесконечном лабиринте. Новые ловушки. Новые испытания. Крепость предлагала им выбор: принести себя в жертву или бежать, обреченные на гибель в ее бесконечных чревах. И времени на раздумья не оставалось. Черная слизь была уже в нескольких шагах, а призраки прошлого хватали их за одежду ледяными пальцами. Хаос достиг апогея. Черная слизь была уже в паре шагов, ее сладковато-гнилостный запах заполнял легкие. Призрачные фигуры проходили сквозь них, оставляя за собой ледяную тоску и обрывки чужих предсмертных криков. Три арки в стене манили в неизвестность, обещая лишь продолжение кошмара. И в этот момент абсолютной безысходности, когда воля уже была на грани слома, Рунар не закричал и не бросился к выходу. Он закрыл глаза. Он отбросил страх. Отбросил ярость. Отбросил саму мысль о выживании. Он думал только об одном – о стабильности. О тишине. О том ровном, мощном гуле, что исходил от «Сердца» всего несколько минут назад. Он представлял себе не победу, а лишь… прекращение этого ада. И «Сердце» услышало его. Не его слова, а его отчаянную, молчаливую капитуляцию перед необходимостью. Гулкий, беззвучный удар прокатился по залу. Свет силовых линий, бывший секунду назад хаотичным, вдруг погас, а затем вспыхнул снова – ровным, чистым, почти белым светом. И все остановилось. Черная слизь замерла в сантиметре от сапога Ирины, превратившись в безжизненную, матовую корку. Призраки растаяли, как дым. Содрогания пола прекратились. В воздухе повисла оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь ровным, как биение здорового сердца, гулом «Сердца». Это была не победа. Это была передышка, купленная ценой двух душ. И тогда знание пришло к ним. Не как голос или видение. Как внезапная, абсолютная уверенность, вбитая в самое их естество, как гвоздь. Они узнали, где находится Последний Узел. Это не было точкой на карте. Это было… чувством. Внутренним компасом, стрелка которого безошибочно указывала направление. Где-то далеко, за пределами этого безумия, лежало место, где сходились все нити. Место принятия окончательного решения. И они узнали кое-что еще. Способ его активации. Или, вернее, его призыва. Для этого не требовался ритуал или жертва. Требовалось собрать там все Осколки Ключа. Не для того, чтобы сложить их воедино, а чтобы использовать как проводники, как антенны, чтобы «позвонить» в дверь мироздания и потребовать внимания тех, кто его охраняет. Или тех, кто его создал. «Сердце» крепости, стабилизированное двумя Стражами, выполнило свою часть работы. Оно указало путь и дало инструмент. Оно больше не было врагом. Оно стало… ориентиром. Могильным камнем, под которым были похоронены их товарищи, и путеводной звездой, ведущей к финальной битве. Свет в нише, где стояли Александр и Скриг, мягко погас. Теперь там были две застывшие каменные фигуры, почти слившиеся со «Сердцем». Их лица были спокойны и пусты. Они не смотрели на уходящих. Они смотрели в вечность. Ирина медленно опустилась на колени. Она не плакала. Слез не было. Была лишь огромная, давящая пустота там, где всего час назад была ярость и решимость. Краг тяжело дышал, его кулаки были сжаты. Он смотрел на каменные изваяния, и в его взгляде бушевала война между облегчением и стыдом. Рунар стоял, опустив голову. Он получил знание, за которым гнался всю жизнь. И теперь это знание жгло его изнутри, как раскаленный уголь. Они сделали это. Они прошли крепость. Они получили то, за чем пришли. И проиграли так много, что эта победа отдавалась в душе горьким пеплом. Они повернулись и молча пошли к одной из арок, даже не глядя, какая именно. Это уже не имело значения. Путь был один. Их утраты молча шли за ними, незримые, но ощутимые, как холодный ветер в спину. Три арки вели не в разные лабиринты, а к одной-единственной, низкой и сырой расщелине, за которой виднелся бледный свет раннего утра – или вечера? Они уже потеряли счет времени. Они шли, не оглядываясь, плечом к плечу, но разделенные пропастью молчания. Спины у них были напряжены, будто они ждали удара сзади. И когда последний из них, Краг, переступил порог расщелины, это случилось. Это было не яркое возрождение, а тихий, почти постыдный щелчок в сознании. Как будто с глаз сняли толстые, мутные линзы, а с ушей – ватные тампоны. Рунар вздрогнул и закашлялся, зажимая нос. В его легкие ворвался шквал запахов, от которых он отвык за казавшиеся вечности часы в крепости. Запах влажной хвои, грибов и гниющих листьев. И под ним – едкий, невыносимый смрад его собственного немытого тела, пота и страха. Он почувствовал это с такой силой, что у него закружилась голова. Знание, добытое ценой потери обоняния, теперь пахло гнилью и потом. Ирина ахнула, когда ее тело снова ожило. Она почувствовала грубую ткань своей одежды, впившуюся в кожу, холодную рукоять меча в ладони, каждый камушек под тонкой подошвой сапога. Но самое главное – она почувствовала тяжесть. Не физическую. Давящую тяжесть потери, которая легла на ее плечи настоящим, физическим грузом. И боль. Не раны, а та самая, душевная, что теперь обрела плоть и гнелась в висках тупой, ноющей болью. Возвращение осязания вернуло ей и всю гамму физических страданий, что до этого были лишь картинкой. Краг сглотнул, и его лицо исказила гримаса. Его язык, бывший до этого куском старого мяса, вдруг ожил и передал в мозг всю палитру вкусов – горькую слюну, привкус крови от прикушенной в ярости щеки, и главное – вкус пыли и поражения, въевшийся в зубы. Еда снова обрела вкус, но аппетита не было. Была лишь тошнота. Даже те, кто отдал что-то менее очевидное, почувствовали возвращение дара как проклятие. Гном, вернувший себе чувство равновесия, теперь ощущал, как мир неустойчив и шаток. Эльфийский лучник, снова видящий цвета, смотрел на лес и видел не жизнь, а увядание – каждый бурый и желтый лист был напоминанием о тлении и смерти. Они стояли, молча, вдыхая воздух свободы, который обжигал им легкие, как яд. Они были целы. Почти целы. Они вернули себе чувства. Но с ними вернулась и полная, нефильтрованная мера того, что они только что пережили. И того, что оставили behind. Ирина посмотрела на вход в расщелину. Он был просто дырой в скале. Никакой пульсации, никакого шепота. Просто камень. Александр и Скриг остались там, по ту сторону этого камня. Не как павшие герои, а как детали механизма. Навсегда. Она обернулась, чтобы посмотреть на других. И увидела то же самое в их глазах. Не радость спасения. Не торжество. Пустоту, заполненную новыми, куда более страшными чувствами – виной, стыдом и леденящим душу вопросом: «А был ли иной путь?» Они выиграли. Они выжили. Они получили знание. И теперь им предстояло нести этот груз по лесам и горам, к Последнему Узлу. И самый страшный кошмар заключался в том, что, возможно, следующий шаг потребует от них жертвы, по сравнению с которой заточение в камне покажется милостью.