Владимир Мирнев – Жажда мести (страница 48)

Каждый раз маршал садился за свой стол и писал лично Генеральному секретарю: «Обстоятельства государственной важности безотлагательно требуют личной встречи с вами, Михаил Сергеевич». Ему хотелось перед тем, как принять твердое решение о покушении, поговорить с ним наедине, лично. Он наведывался в Генеральный штаб, встречался с начальниками родов войск. Многие его уважали за старые заслуги. Он встретился с Крючковым Владимиром Александровичем, председателем КГБ, долго и подробно разговаривал с ним о происходящем в стране. Тот был малословен, осторожен, пуглив, неожиданно спросил однажды:

— Вы знаете полковника Свинцова, Николая Петровича?

— Первый раз слышу, — выпалил маршал поспешно. — А кто он такой?

Крючков пошевелил губами, но ничего вслух не сказал. Маршал понимал, председатель КГБ не случайно спросил. Но он никак не мог припомнить эту фамилию. Что же сие означало?

— Лена, у меня склероз, кажется. Скажи, кто такой Свинцов, Николай Петрович?

Лена, побледнев, привстала, и ей так не понравилась, что вновь всплыла эта противная фамилия. Она налила себе, Волгину и дедушке чая, присела на стул и, глядя в глаза деду, проговорила:

— Дедуля, не помнишь? Тот, сволочь, подонок, который нам жизнь пытался испортить, в которого я стреляла и жалею, что не убила.

Маршал с трудом вздохнул. Недаром его спрашивал Крючков, дорвавшийся до кресла председателя КГБ, о Свинцове. Нет, недаром. Теперь непременно стоит ожидать какой-нибуть гнусности со стороны полковника. Как это он мог забыть напрочь, что приглашал к себе этого полковника, как вызывал «скорую» и, самое главное, неприятно, как это мог он, старый человек, маршал, соврать Крючкову. Неприятно. Теперь придется звонить и говорить: «Ох, извините, я его знаю, у меня его дог чуть было не загрыз!» Впрочем, вранье в сто раз хуже честного признания. И он отправился к себе в кабинет и позвонил в КГБ. Крючков оказался на месте, его соединили с ним.

— Владимир Александрович, извините меня, я вспомнил, старость не в радость, как говорят, склероз. Тот самый полковник Свинцов, о котором вы спрашивали, был у меня. Почему-то объявился раньше назначенного времени — вместо пятнадцати в двенадцать. Внучка у меня инвалидка, дома находилась. Так вот его пес мой чуть не загрыз, покусал основательно. Дог. Правда, пришлось пристрелить. Такая печаль.

— Да я просто так, Илларион Михайлович, у него там рана оказалась пулевая на колене. Но ничего. Пусть не дразнит собак наших знаменитых военачальников.

Старый маршал положил трубку и отправился на кухню. На полдороге вернулся. Ключ от сейфа находился под рукописью дневника. Он его нашарил и отворил сейф. Именной пистолет лежал на своем месте.

«Какая была жизнь, какие были люди!» — вздохнул он со слезами на глазах и поцеловал пистолет, обыкновенный армейский ТТ. Он тогда был генералом и командовал армейской группой танковых войск…

Он его положит в карман, проверит и отправится к Горбачеву на прием, не станут же старого маршала проверять на предмет наличия оружия. С трех шагов, если рука не откажет. Разволновавшись, маршал снова натянул телогрейку, прихватил зонт и отправился погулять-побродить, чтобы успокоиться. Он, спустившись в лифте на первый этаж, обратил внимание, что на месте нет консьержа, так радостно его всегда приветствовавшего. Вспомнил, что уже несколько дней его не видит. Что случилось? И старый маршал снова предался своим мыслям.

Тем временем Лена надела то самое муаровое платье, купленное в давние времена дедушкой, и предстала перед Волгиным во всей красоте. Она так была снова молода, ее лицо светилось, он обнял ее и притянул к себе. Они отправились в гостиную потанцевать. Лена включила магнитофон, пригласила Волгина на белый танец, и в этот момент раздался телефонный звонок. «Тициановские девушки» казались ему пошлыми и вульгарными теперь. Лена бросилась к телефону, а Волгин довольно усмехнулся про себя, наблюдая, как мелькнули ее красивые ноги. Он прислушивался. Она сняла трубку и молча услышала хриплый, старческий, шепелявый голос:

— Шволошь!

Она бросила трубку. От этого голоса у нее похолодела спина, то был очень неприятный голос.

— Что? — спросил Волгин.

— Какай-то мерзавец, отвратительный голос, словно не русский, сопит, говорит одно слово: «шволошь!» Если повторится, я знаю, куда надо звонить, чтобы узнать номер. Дедушка отправился гулять? — Она подошла к окну.

Через пять минут вновь раздался звонок. Звонил Борис:

— Я так и знал, что ты у Лены. Знаешь, Володь, я выпроводил их сразу, как только ты ушел, — безбожно врал Борис. — Ощипанные дуры! Ты ничего не подумай. Разодрались из-за меня.

— Я не думаю, — с нежеланием разговаривать отвечал Волгин.

— Нет, Володь, если ты насчет Аллочки, то знай, что я ее не люблю. Какая там любовь, когда от меня сбежала к тому, кто жаждал, именно жаждал меня зарезать? Помнишь? Это такая мелкая, ничтожная натура, что дальше просто невозможно. Я ради детей. И ты понял, что возраст не помеха. Это главное.

— Борис, извини, я не могу долго говорить, — перебил Волгин Бориса и положил трубку.

— Что этот Борис к тебе привязался?

— Что, что? Аллочка его ему изменила. Ненависть произрастает на почве любви. Так всегда было. Он двадцатилетнюю телку отхватил и… Но вывод один: «Время — цепной пес вечности».

— Он — дрянь человек. Дух у него не тот. Все выискивает богатеньких, взлететь хочет, мне замуж по телефону предлагал, служить обещал, как песик своему хозяину. Нахал.

— Я тебе, Лена, говорю, что любит он эту Аллочку. А что дух не тот, я знаю. Дух — это, конечно, сила, стремящаяся превратиться в материю, — в раздумье проговорил Волгин свои мысли. — Понимаешь, Лена, я сочиняю эссе. Новое. Каждому понятию — свое определение. Я уже хожу, как ненормальный. Мне слово, а я определение на него.

IV

Полковник Свинцов, одетый в форменную одежду, ссутулив плечи, уйдя весь в себя, медленно ехал с Лубянки домой. Некоторое время спустя он словно встрепенулся и начал пристально всматриваться в каждого встречного. После того случая в квартире старого маршала он много месяцев провалялся на больничной койке, на курортах в Минеральных Водах, в Крыму, поправляя здоровье, и, как только оклемался, принялся за работу, без которой жить не мог. Он чувствовал в себе силы, хотя ему намекали на пенсионный возраст. Он видел процесс демократизации Советского Союза и, честно говоря, никак не мог точно определить, в какую сторону дует ветер. Ветер, ясно и понятно, дул с Запада, но в какую именно сторону, Свинцов не мог определить. Конечно, позади жизнь, а впереди — пространство, которое надо пройти с достоинством. Он считал, что жил честно, служил верно социалистическому строю, полагая, что за ним будущее. Он с ужасом вспоминал тот день и эту психопатку — внучку маршала, которая прострелила ему колено. Нет, жажда мести у него не прошла.

Все на Лубянке знали: полковник Свинцов знает много тайн, имеющих международное значение. Это вызывало уважение одних, но делало его опасносным для других. Ибо всегда невыгодно одним то, что выгодно другим. Он боялся за свою жизнь: слишком много знал! Высокое начальство о нем словно забыло. Ему не предлагали никаких дел. Но он знал, наступит день, и его востребуют, ибо не имелось во всей системе безопасности страны, во всей системе КГБ такого опытного человека, каким являлся он, Свинцов. Он выиграл все схватки на Западе. Но проиграл одному — Волгину. Он ему еще покажет, жажда мести не покинула его.

Полковник поднялся к Пушкинской площади и присел на подвернувшуюся скамейку, что напротив неработающего фонтана, с интересом и любопытством наблюдая за движущейся лентой последних сообщений над редакцией здания газеты «Известия». Вот и температура в Москве слишком осенняя, всего плюс 8 градусов, вот еще кое-что, но это уже не интересно. А вот и сообщение о террористах — на Западе стреляют, убивают и взрывают. «У нас ничего подобного не происходило, — подумалось ему с легкой усмешкой, — все еще впереди». Свинцов вспомнил о новом председателе КГБ Крючкове, с которым беседовал сорок минут. Крючков знал, как ценил его предшественник полковника Свинцова, порученца по специальным заданиям, имеющим государственное значение, не провалившего ни единой операции на Западе. Свинцов — видный спец! Два ордена Ленина — недаром дали! Два — Красной Звезды! Единственный на весь Советский Союз. Это что-то означает или не имеет никакого значения? Он может продать свою колоссальную информацию любой спецслужбе — США, Англии, Франции — за бешенные деньги! За миллионы! Он появится на любом телевидении Запада и стоит ему сказать: «Я, полковник КГБ Свинцов, я могу продать вам уникальную информацию о деле убийства президента Кеннеди! Джона, Роберта! Информацию о Сталине, о Ленине, о Брежневе и Хрущеве!» Он — купит себе остров, построит замок, гарем молодых бабенок разведет и будет жить.

А о чем говорил с ним Крючков? Шутовские намеки насчет старого Ротмистровского, который где-то там ходит, о чем-то говорит с маршалом Вахрамеевым, еще с кем-то и все — намеками, намеками. Что за этим стоит? Поди узнай. Он понимает, как высочайший профессионал, что стоило бы заткнуть рот маршалу Ротмистровскому, убрать его со сцены. Руками полковника Свинцова, разумеется.