Владимир Мирнев – Жажда мести (страница 19)

— Зачем тебе?

— Я найду его и морду набью.

— Я его не запомнил. Смотрю, подкрадывался, такой черный, низкий, пузатый, со стулом, поднял, думаю, как ударит сзади тебя. Я хвать его по голове кулаком!

— Молодец, не растерялся. А наши «золотые» всегда уходят. Слушай, что я тебе скажу. Плевать мне на Аллочку, я ее ненавижу за предательство. Послушай, а что если все же сходить к ней и посмотреть, как она там себя чувствует, а?

— Жаль ее? — поинтересовался Волгин.

— Жаль. И знаешь, присутствует во мне мысль о вине, как будто я ее в чем-то обманул.

— Выходит, любишь, — сказал Волгин и засмеялся.

— Я не страдаю, я не женщина, чтоб страдать, я на жизнь реально смотрю, но вот от щемящего тоненького чувства не избавлюсь, пока не увижу ее. Клянусь! Понимаешь, я уже фактически в аспирантуре. Я человек не простой, не думай. Но есть маленькие шероховатости в жизни, которые бы надо устранить. Теперь время такое. Коммунизм же строим! Я не политик, политикой не занимаюсь. Боже упаси!

— Согласен. Но причем здесь Аллочка? — поинтересовался Волгин.

— А то, что мне предлагают вступить в партию, так как я уже фактически в аспирантуре. Понимаешь, политика мне не нужна. Там головы рубят, это же надо закладывать, предавать, по трупам идти, а я не хочу.

— И мне предложили, — вздохнул Волгин. — Я тоже в аспирантуру собираюсь.

— Послушай, раньше стремились, представь себе, получить дворянство, так сейчас стремятся стать кандидатами, членами партии, чтобы получить хоть какую-то видимость свободы, работу творческую. Возьми наш легион, который «золотой», все — кандидаты, два доктора наук.

Он громко засмеялся, но неожиданно осекся, и Волгин проследил за его взглядом. К раздаточной не шла, а шествовала неторопливо известная красавица общежития. Небольшого росточка, в шикарной пышной сборчатой черной юбке, в белых чулках, обворожительной импортной кроваво-красной кофте, с волосами, отдававшими смолью, расчесанными на ровный пробор, с белым точеным личиком, уже с утра напудренным и намазанным, синими глазами, белоснежной длинной шеей. Все в ней привлекало мужской глаз. И она это знала. И пользовалась. За ней всегда следовали подруги. Она вставала поздно, на лекции ходила редко, с преподавателями вела себя вольно и никого не боялась. Одним словом, Алиса Чередойло знала себе цену. Борис мигом расправил свою грудь. Чередойло с подругой присела за соседним столиком. Такие красавицы в общежитиях пользуются дурной славой, считается, что с такой женщиной переспал каждый в общежитии. Но в отношении Чередойло это были чистейшие выдумки. Она не такая простушка, как могло показаться с первого взгляда, и ее мужчины, ее поклонники, в общежитиях не жили и не завтракали манной кашей.

— Взять ее? — спросил молниеносно Борис.

— Не надо, — убавил его пыл Волгин. — Не трудись. Она другому отдана и будет век ему верна.

— А где же твоя Надюлька? — поинтересовался Борис.

— Она утром не ходит завтракать, готовит себе сама на кухне. Умница. Это тебе не Аллочка. Надюля себе цену знает, у нее режим, план жизни на пятьдесят пять лет вперед. Чур, не сглазить.

Они отправились одеваться, рассуждая о женщинах. На втором этаже Борис попросил пройти с ним до комнаты Аллы, постучали, но дверь не открыли, хотя слышно было, что в комнате говорили.

Тогда Борис написал большими буквами на листе бумаги: «Аллочка! Умоляю! Позвони мне. Я жду! Борис!». И подсунул лист под дверь. Лист тут же с той стороны взяли.

X

Заканчивалась последняя сессия, и наступало долгожданное лето, но Волгину было не до отдыха — впереди у него маячила дипломная защита со всеми перипетиями, трудностями, сложностями, нервотрепками. К тому же он намеревался защитить одновременно диплом и кандидатскую диссертацию. Он пропадал в библиотеках, Надю устроил на лето на работу в столовую — мыть посуду, чтобы осенью приодеть ее на заработанные деньги, а сам принимался за книги. Дрожайший ему подсказал удивительно правильную мысль: защита должна проходить в обычном порядке защиты дипломной работы, как всегда это делалось, а уж потом эту работу вынести на защиту кандидатской диссертации и там доказать, что цена кандидатской — настоящая докторская!

— Я поговорю с ректором, — сказал Дрожайший. — Все вещи должны исходить сверху, чтобы не подумали, что мы — сами с усами и что у нас планы — их переплюнуть. Я не хочу проколоться, это опасно, сальто, так сказать, мортале, на такой разгон выходить — должна быть стопроцентная лояльность.

— Кому?

— Кому? Вы не знаете кому? Так я вам скажу, кому. Кто вам дает бесплатно учиться, бесплатно жить в общежитии, бесплатно пользоваться библиотекой, даром ездить домой? Вы не знаете? Я не Мельмот Скиталец, не дух, который живет в отрыве от жизни. Я настаиваю на полной лояльности.

— Кому? — спросил опять Волгин.

— Кому? Вы сами должны знать: партии! Мне нужно знать о вас всё, чтобы идти за вас в бой.

— Вы же знаете, Эдуард Исаевич, что я вас не подведу. Диссертация готова. Мне надо только ее перепечатать.

— Сколько страниц получилось?

— От руки если, пятьсот получилось.

— Из преамбулы Казакова уберите, сразу вызовете настороженность, будьте похитрее, ума вам не занимать, потом назовете тему, а с титульного уберите.

— Хорошо, — согласился Волгин.

— Надо иметь опыт, чтобы выиграть сражение, и быть не студентом, а хотя бы доцентом. У вас защита есть? Самсонова вам что-нибудь оставила? У нее была мощная защита. Вы ее любили?

— Любил. Мы собирались пожениться.

— Она вам оставила свои знакомства? Свои связи? Мне надо знать.

— Оставила. Но я считаю, что не стоит ими пользоваться: на самый крайний случай оставить надо, — продохнул Волгин. И подумал, что сегодня же позвонит Галине Брежневой, которая сама просила звонить. — Диссертация, Эдуард Исаевич, готова.

— Диссертация — всего лишь предлог, понимаете, — рассердился профессор. — Небольшой предлог подставить ножку! Расправиться с вами. Неужели вы думаете, что важно написать? Завтра кто-нибудь напишет маленькую такую бумажку и оставит ее в окошке на Кузнецком мосту, понимаете меня, и нас с вами вышвырнут вместе с диссертацией, мил человек.

Волгин промолчал, не зная, что и сказать.

— Так. Я еще не просмотрел внимательно весь текст вашей работы, но думаю, там порядок. Только вот что: надо разработать план. Помните, как Кутузов думал о Бородино, ну, то есть перед сражением: дать или не дать бой Наполеону! Вот у нас, поверьте, не проще дело! Возьму все на себя, весь пыл сражений направится на меня. Дай им только повод, этой самой Иваньчук! Она только и думает, что хлеб у нее начнут отбирать. У Самсоновой — защита была! Один только путь есть — напрошусь на прием к ректору и попробую: для пользы дела! Сверху! Вот как! Только сверху, другого пути нет! Оказывается, мало иметь феномен таланта, надо и важнее иметь феномен Кутузова! Опередить, признать, приготовиться, пустить французов по пути самосокрушения!

Волгин ничего не понимал. Если для того, чтобы защитить диплом, достойный по уровню и своей глубине, тематическому обоснованию стать диссертацией, неважно какой, докторской или кандидатской, так вот если для простого признания необходимо изворачиваться, хитрить, доказывать свою лояльность, то какой же необходим опыт, чтобы все это совершить? Он запутался во всех хитросплетениях оголтелой научной казуистики, сводящейся скорее к стремлению обмануть, нежели научно доказать.

— Кое-что еще надо сделать, — продолжал профессор с озабоченностью и с некой легкой фамильярностью похлопал Волгина по плечу. — Необходимо точно, научно и обоснованно провести эту операцию.

— Неужели так сложно?

— Если бы мы жили в джунглях среди зверей, было бы намного легче, — продолжал он. — Там правила игры — незыблемый закон выживания. Среди людей нет правил. Они отменены. Нам надо как следует подготовиться. Убедить ректора, в важности нашей темы, особенно в свете решений последнего съезда партии. Для этого хорошо бы тебе вступить в кандидаты партии, набрать общественных поручениц. Поверь моему слову. Я тебе говорю: меня били. А что я мог сделать? Я — обыкновенный еврей, потом — обыкновенный кандидат, потом — обыкновенный доктор и профессор, я не имел сил и возможностей защитить себя. А вот за это и били, молодой человек, как я понял. И я скажу вслед за великим Данте: «И стыл мой мозг, и ужас тайный длился».

«Как же развивалось человечество? Если вокруг такая подлость», — думал Волгин, попрощавшись с профессором и выходя во двор института. Не успел сесть на скамейку, как подошел Борис, словно поджидал его.

— Послушай, ну как? — спросил он взволнованно, хотя очевидных причин волноваться не имелось.

— Да никак. А что? Какие-нибудь предложения есть?

— Предложения у нас всегда имеются, — отвечал Борис. — Звонил той Лене?

— Звонил. Она напрашивается на встречу, а у меня времени нет, — твердо отрубил Волгин. — Я с трудом закончил диссертацию.

— Вначале поступи в аспирантуру, а потом уж диссертацию, — засмеялся Борис. — А пока давай раскрутим эту Ленку, у нее такая фигурка, просто чувствуется под платьем — дышит, дышит, ну, просто дыхание телесной красоты.

Волгин, не слушая Бориса, продолжал думать о своем.

— Вот скажи, ты умный человек, отчего ко мне уже который раз подселяют нового жильца в комнату? Сейчас лето, много свободных мест, а ко мне опять подселили?.