Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 88)
Ермаш говорит, обернувшись ко мне:
– Ну, что скажешь?
– Вы же сами видели, ничего нельзя сделать…
– Ну и как будем выходить из ситуации?
– Никак, Филипп Тимофеевич, это исправить невозможно.
– Ты что, совсем ничего не исправишь?
– Ну, если настаиваете, уберу эпизод с пивом.
– Ладно, хотя бы это сделай… И ещё кусок с пьяной Гурченко на берегу моря подрежь…
Гурченко я оставил, а вырезал только один, но очень смешной эпизод. На пристани остаются не выпитые дядей Митей и Васей Кузякиным шесть кружек пива, и к этому бесхозному богатству подходил субтильный мужичок, присаживался и опорожнял друг за другом все шесть кружек, причём снято это было одним кадром. Мужичка мы этого специально искали, потому что нужен был человек с особым даром, не всякий такой литраж осилит. Но в итоговом варианте остался от этого шикарного эпизода только один первый глоток.
Помню, когда Ермаш стал настаивать, чтобы этот кусок вырезали, вступился Райзман.
– Да вы что! Это же очень смешно! Зачем это убирать, зачем?
– Знаете, Юлий Яковлевич, – отреагировал Ермаш, – давайте всё-таки не развращать молодого режиссёра. Дайте ему возможность осознать свои ошибки. Давайте его поставим на место немножко…
И фрагмент с пивом я убрал, о чем жалею, конечно. Надо было упереться, потому что ничего бы они мне не сделали, нервы бы потрепали и всё.
Когда выплачивали постановочные, с меня удержали 10 %. У Саши Литвинова вычли 25 %, предъявили претензии директору:
– А почему у вас перерасход?
Саша ответил:
– Как почему? Вы же сами три месяца не принимали картину…
– Пишите объяснительную.
Саша Литвинов повёл себя очень достойно, написал, что перерасход образовался, потому что картина была сдана с опозданием, из-за чего не смогли вовремя распустить группу, а задержка со сдачей картины случилась из-за непринципиальной позиции руководства студии.
Но в любом случае фильму была уготована незавидная прокатная судьба: картине дали вторую категорию и даже после очень приличных сборов не повысили до первой. «Любовь и голуби» выпустили почти без рекламы, и только молва обеспечила посещаемость. Картина несколько лет добирала зрителя, не сходила с экранов, залы были заполнены, и кассу в итоге собрала более чем приличную, фильм посмотрело 45 миллионов зрителей.
Если бы картина «Любовь и голуби» представляла СССР на серьёзном фестивале, будь то Канны или Венеция, убеждён, её удостоили бы самых высоких наград. Но нас отправили на скромный фестиваль комедийных фильмов в испанском Торремолиносе, где мы безоговорочно получили главный приз и массу комплиментов. В том, что наше кино мог ожидать более заметный международный успех, убеждает и судьба Кустурицы, который вошёл в моду лет через пять. Если говорить об эстетике и жанровых особенностях, то талантливый югославский режиссёр вовсе не выглядит первооткрывателем направления. Думаю, фильм «Любовь и голуби» мог бы наделать шуму «на международной арене», особенно учитывая, что у меня в послужном списке уже имелся «Оскар», но, к сожалению, не сложилось.
42
О том, как трудно было уговорить Вячеслава Кондратьева, о языческом мировоззрении, перестроечной эйфории и судьбоносном V съезде кинематографистов
Вопрос о том, почему я снял так мало фильмов, задаётся мне довольно часто – и журналистами, и на встречах со зрителями. И действительно, странно: режиссёр, картины которого пользовались таким успехом, вполне мог раз в два-три года запускаться, и тогда в послужном списке набралась бы пара десятков работ. Точного объяснения этому факту биографии у меня не находится. Во всяком случае, так случилось не потому, что я слишком долго подыскивал подходящий материал. После фильма «Любовь и голуби» я, например, определился с выбором довольно скоро, увидев в ленинградском Молодёжном театре на Фонтанке спектакль «Отпуск по ранению». Не могу сказать, что меня особенно восхитила постановка (хотя сильное впечатление произвела Нина Усатова, сыгравшая там в эпизодической роли). В первую очередь задела за живое сама история, придуманная писателем-фронтовиком Вячеславом Кондратьевым.
Он, как и его главный герой, воевал подо Ржевом, бои там были страшные, но окопная правда существовала в спектакле отголосками, в виде воспоминаний главного героя – лейтенанта Володьки. После ранения в руку он приезжает в Москву к матери: 1942 год, на фронте ещё ничего не решено, а он с изумлением видит, что в столице, оказывается, работают рестораны, там собираются молодые люди, пьют коктейли, и вся эта праздная жизнь происходит во время кровопролитных боёв. Молодой лейтенант потерял десятки своих товарищей, он мучится оттого, что был плохим командиром, не уберёг подчинённых, у него сложные отношения с девушкой, в которую Володька был влюблён ещё до войны, а тут – новая, неожиданно вспыхнувшая любовь, но самое главное в повести – нравственный выбор. Как ему поступить: пойти после выздоровления на спокойную службу (а такую возможность судьба ему предоставляет) или вернуться обратно к своим ребятам, «на передок»?
Повесть Кондратьева я прочитал уже после увиденного в Ленинграде спектакля. В этой вещи содержалось мощное высказывание о глубинном и в каком-то смысле потаённом патриотизме, который вырвался наружу во время войны. Наша либеральная интеллигенция по традиции была удивлена этим порывом, однако и она не осталась в стороне: война, в конце концов, сделала патриотами всех, каждому позволила ощутить острое патриотическое чувство без каких-либо интеллигентских оговорок.
Повесть Кондратьева была проникнута этим чувством, которое, если на то пошло, и привело нас к победе. Советский человек ощущал личную ответственность за страну, шёл в ополчение, или стоял у станка по восемнадцать часов в сутки, или умирал за письменным столом на руководящей должности – всё это было с нами, было со всей страной и очень точно и тонко оказалось выражено в «Отпуске по ранению».
Я сразу же поехал знакомиться с автором. Узнал телефон, созвонился, договорился о встрече. Вячеслав Леонидович жил в Медведкове; я долго звонил в дверь, но никто не открывал; я продолжал звонить, потом начал стучать, и вскоре вышла соседка, сказала: «Да он ведь в запое…» И всё же настойчивые попытки прорваться в квартиру возымели действие – Кондратьев открыл дверь, правда, пребывал он в крайне разобранном состоянии.
Договариваться с автором оказалось трудным делом. Он уже кому-то из режиссёров отказал, и, скорее всего, ему не понравились прежние экранизации его произведений: Сурин сделал не очень удачный фильм «Сашка» с Андреем Ташковым в главной роли, были и другие неубедительные попытки перевести прозу Кондратьева на язык кино. Но всё-таки слава фильмов «Москва слезам не верит» и «Любовь и голуби» сделала своё дело, и договориться в конце концов с Кондратьевым мне удалось.
Я готовился к запуску картины и с головой погрузился в эту историю. Передал Ермашу сценарий – к тому времени мой статус позволял общаться с главным кинематографическим начальником напрямую. Через неделю мы встретились с Филиппом Тимофеевичем снова, и он, явно ощущая неловкость, огорошил:
– Понимаешь, какое дело… Ты принёс сценарий, а через день сценарий по Кондратьеву принёс Ростоцкий… Приходится выбирать… Он всё-таки фронтовик, значит, наверное, надо снимать ему.
Как там всё происходило на самом деле, не знаю, но представляется мне, Ермаш позвонил Ростоцкому (они были друзьями) и сказал: «Стасик, есть очень хороший материал, ты же давно ищешь что-нибудь толковое…» Предполагаю, тот прочитал и загорелся. Думать именно так меня заставили последующие встречи с Ростоцким: пересекаясь изредка в киношных коридорах, он каждый раз виновато прятал глаза.
И опять я не стал интриговать, добиваться своего, хотя столько сил потратил на эту идею. Я вообще во многих своих решениях руководствовался языческими или, можно сказать, античными представлениями о мироустройстве, в которых «судьба» – определяющее понятие. Я только на начальном этапе направил судьбу в нужном направлении, чтобы оказаться в кинематографе, а дальше просто ей доверился.
Эту мысль я встречал у Толстого: талант в буквальном смысле заставляет человека двигаться по единственно верному пути. И я в своей жизни неоднократно убеждался, что так оно и бывает: попытка свернуть со столбовой дороги заканчивалась возникновением какой-нибудь непреодолимой преграды. Я вовсе не имею в виду, что картина о войне у меня бы не получилась. Я был молод, полон сил и наверняка мог решить сложную в организационном плане задачу – всё-таки нужно было воссоздавать Москву 1942 года. Я хорошо чувствовал литературный материал, знал, как сделать из него настоящее кино, но судьба по неведомым мне расчётам такой возможности не предоставила.
То, что экранизировать «Отпуск по ранению» мне не дадут, стало ясно не сразу. Ермаш, рассказав о Ростоцком, всё-таки оставил призрачные надежды, но вскоре было сказано со всей определённостью: «Будет снимать Станислав Иосифович». И тогда, глядя в глаза Ермашу, я ответил: «Вот увидите, ничего из этого не получится…»
И действительно, не получилось. Кондратьев сценарием Ростоцкого остался недоволен и кино снимать запретил – немыслимое оскорбление для маститого режиссёра. А в 1989-м «Отпуск по ранению» экранизировал Станислав Говорухин. Фильм вышел под названием «Брызги шампанского», правда, получился он совершенно проходным, не оставив заметного следа в истории нашего кино. В 1993-м Вячеслава Кондратьева не стало: он покончил жизнь самоубийством.