Владимир Медведев – Психоанализ психоанализа (страница 6)
Очень хорошая логика, кстати говоря, здесь мы снова поставим галочку на память. Это что? Это рационализация, это миф, но мы все-таки должны помнить, что если один человек мучает другого, то, чтобы он при этом ни говорил (а мы с вами знаем уже – что такое «латентная деструктивность»), он проективно, при помощи другого человека, решает проблемы собственного Танатоса, собственной аутодеструктивности.
И мы можем сегодня достаточно четко сказать, что и сам Зигмунд Фрейд, и представители первой когорты психоаналитического движения – его первые ученики, были людьми, которые, так и не смогли урегулировать отношения с Танатосом, аутоагрессивным влечением к Смерти.
Кто-то из них кончил жизнь самоубийством непосредственно, как Вильгельм Штекель, Виктор Тауск или Пауль Федерн, кто-то опосредованно, после долгих мучений, как Зигмунд Фрейд (и, не могу не напомнить вам об этом, Жак Лакан), кто-то буквально «улизнул в смерть», воспользовавшись удобным случаем, как Карл Абрахам, Отто Ранк или Сабина Шпильрейн.
И мы должны здесь опять, как некую загадку, поставить перед собой такой вот вопрос: откуда у всех этих людей такой огромный резервуар Танатоса, что они постоянно, в рамках профессиональной деятельности отыгрывая его энергию на другом человеке, все равно оставляют у себя достаточный запас его энергетики для того, чтобы очень мрачно и печально заканчивать свои дни в мучениях и болезнях?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы с вами вполне логично переходим к третьему блоку, к разговору о психоаналитической мифологии.
Но прежде, чем двинуться дальше, с сожалением покидая тему природы психоаналитических игр вокруг кушетки, своими мыслями о которых я мог бы делиться с вами до самого конца нашей сегодняшней встречи, я хотел бы напомнить вам о том, что кроме Танатоса в глубинах нашей психики живет и активничает его антагонист – божественный Эрос.
Поговорить о нем стоит, кстати, еще и потому, что мы при таком разговоре уже как бы вступаем в область психоаналитической мифологии; ведь не случайно же Фрейд свою концепцию дуальных первичных позывов, коренящихся в телесно-эволюционном основании нашей психики, привязал к «персонажам» греческого мифа.
Так вот – игр с Эросом (так лучше о них говорить, поскольку термин «эротические игры» уведет нас далеко в сторону от данной линии рассуждений) в психоанализе также организуется немало. Но это все – вторичные игры, основанные на фрустрации эротических импульсов, активно провоцируемых символикой «аналитической ситуации» (и прежде всего – ее «постельной» атрибутикой).
Любого рода объектные каналы игр с Эросом в психоанализе заблокированы строжайшими запретами, знаменитый нарушитель которых – доктор Отто Гросс, полагавший сексуальные связи с пациентками наилучшим методом терапии, был заклеймен в свое время корпоративной анафемой. В современном же психоанализе, с легкой руки последователей Шандора Ференци, разрешены только игры с «деэротизированным либидо» по типу отношений «мать-дитя». Психоаналитик при этом играет роль матери, за изголовьем постели баюкающей своего малыша, а пациент – капризного ребенка, не желающего засыпать и требующего образно-эмоциональной (сказочной) поддержки.
Но давайте перейдем к психоаналитической мифологии. Какие же мифы, а порою даже и сказки, психоаналитики первой волны подводили в качестве инфантильно-регрессивного фундамента под свою деятельность? Прежде всего – это мифы, связанные с ситуацией родителеубийства, так называемая «
Эдипальная мифология, при всей ее драматичной запредельности человеческому опыту – убийство отца, женитьба на матери, и т.п., прочно вошла в современную нам культуру и по традиции воспринимается как маркер, отличительная черта, психоанализа. Можно даже сказать, что на мифе об Эдипе покоится, как на фундаменте, весь так называемый «поддерживающий» миф психоанализа.
Ничего не зная о психоанализе, любой прохожий нам пояснит, что согласно психоаналитической концепции каждый из нас, скажем – в мужском варианте, бессознательно желая переспать со своей матерью и убить своего отца, от этого и мучается, потому что в реальности он, мол, это сделать не может, и вот эти не реализованные желания в качестве «Эдипова комплекса» и будят в нас различного рода сновидения, поведенческие странности, симптомы и так далее…
И мало, кто догадывается, что все эти «эдипальные страсти» бушуют только в пространстве «поддерживающего мифа», обслуживающего манифестацию психоанализа, его предъявление «граду и миру», но ни коим образом не описывают собственной природы психоанализа как концепции и как процедуры. А если и описывает, то только в символике «эдипальной слепоты», а не «эдипального убийства» или «эдипального инцеста».
Когда мы смотрим на психоанализ изнутри, анализируем его в режиме самоотношения, нам становится очевидным, что эдипальная мифология есть сугубо внешнее и постороннее ему образование, вырванное из контекста античной культуры и приспособленное для решения сугубо оперативных задач (в данном случае – задач провоцирования своего рода «ложного сопротивления», отвлекающего от действительно травматических вещей, «тихой сапой» протаскиваемых психоанализом в мир осознавания и аффективного переживания).
Это все тем более странно, что драма «эдипальных желаний» не вписывается даже в элементарную психоаналитическую пропедевтику; ее невозможно согласовать с концепцией инфантильной сексуальности и основанной на ней «хронологией» психосексуального развития. Не ожидали такого от меня услышать? Давайте тогда рассуждать вместе…
Вот у нас драма (а возможно и трагедия) рождения, вот – реваншизм оральной фазы; вот – рождение Я в горниле анальных переживаний; вот – уретрально-фаллический (кастрационный) переход к генитальной фазе; и так далее – через латентную фазу развития на просторы пубертата…
Ну и куда мы тут привяжем все эти «эдипальные страсти»? Как-то не вписывается никуда у нас этот эдипальный миф. Более того, когда его начинают традиционно фиксировать на переходе от фаллической стадии к генитальной переорганизации психики, вдруг обнаруживается, что при такой фиксации теряется весь исходный материал, что эдипальные переживания, то есть переживания амбивалентности идентификации с отцом и матерью «работают» и на оральной стадии и на анальной. Почему мы их должны куда-то засовывать в непонятное для нас место? Оно становится понятным, если мы ответим с вами на, все-таки, главный вопрос, пока в качестве некой версии.
Вот она – эта версия. Послушайте и не стремитесь сразу ее подвергнуть тотальному отрицанию. Она неприятна – и на вкус, и по послевкусию; но таков уж наш сегодняшний разговор: в нем мало будет приятного. Я предупреждал: тащить себя за волосы из болота не только сложно, но и больно…
Давайте присмотримся к Эдипу, ставшему своего рода «маркером» психоанализа, неотъемлемой частью нашего корпоративного имиджа. Присмотримся и увидим, что изображен он всегда не один, а рядом… Рядом с кем: с убитым и отцом? с супругой и по совместительству – матерью? с заботливой дочерью-сестрой Антигоной? с дельфийским оракулом? Нет – всегда рядом со Сфинкс, древней праматеринской Богиней. Богиней, которая живет на краю пропасти, олицетворяющей бездну глубин нашей психики, и которая выступает одновременно в двух обличиях: Матери, очаровывающей нас своей животворящей грудью, и Зверюги-из-бездны, обрекающего на смерть любого, кто покусится на ее безусловную власть над людьми (по принципу: я вас всех породила, я вас всех и убью!).
Общение со Сфинкс – это и есть наша с вами жизнь, выраженная в образах мифа. И в этой жизни, как у каждого, кто подходит к краю пропасти и общается там со Сфинкс, есть только два варианта: умереть сразу, или же получить отсрочку и искупительно помучиться.
Про «умереть» – понятно; человек, вошедший в прямой конфликт с «миром Матерей», с первичной архаикой БСЗ, вообще – не жилец. Фрейду ли, т.е. человеку с обостренным материнским комплексом, этого ли не знать: он ведь в итоге сам прыгнул в эту пропасть. Отсюда его разговоры о «ключе от Царства Матерей», подобранном им при анализе случая Анны О. и примененном для надежного запирания дверей в это Царство; отсюда и жесткость его позиции по отношению к самому близкому ученику – Отто Ранку, осмелившемуся предать гласности главную тайну психоанализа, рассказать всем о том, что они обсуждали с Фрейдом только наедине во время их ежедневных прогулок, т.е. о том, что в основе всех человеческих страданий лежит травматизм рождения/смерти.
А вот про «помучиться» – тут нужны пояснения. Сфинкс отступает, на время прячась в бездну, если ты сумеешь разгадать ее загадку. Если ты сможешь понять смысл ее послания к тебе (причем послания адресного, персонального; так хромому Эдипу, опирающемуся на посох, была предложена загадка о человеке как хромце, вошедшем в жизнь как зону влечения к смерти), и сделать это послание смыслом своего мучительного, но все же существования.
Получается, что оба варианта, которые дает нам на выбор древний миф, не радуют нас своей перспективой. Буквально как у незабвенного «товарища Сухова»: ты как – сразу хочешь умереть или предпочитаешь помучиться? А нет ли тут какой-нибудь «другой альтернативы»? Опыт того же красноармейца Сухова говорит – да, есть; нужно только изловчиться и вывернуть ситуацию наизнанку, смещая импульс аутоагрессии по цели и транслируя его на Другого.