Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 35)
Ну слава богу! Стал слушать, откуда это, с какой стороны. Не понять. Голос-то внутренний. Вот и вычисли.
– Ау-у-у! – кричу.
–
Долго ли коротко мы перекликались, вышел я наконец на заветную поляну. Вот она, кочка обугленная. Вот сосна расщепленная. Куча валежника… А его нигде не видно. Стал я искать под вывороченными корнями, среди полусгнивших стволов, хлама и дрызняка… Нашел в конце концов. Лежит под сухим кустиком как малое дитя, свернувшись калачиком.
– Ладно, – говорю, – я пошутил.
Молчит.
– Да ладно, чего ты, – говорю. – Просто попугать тебя хотел. Прости, пожалуйста, за неудачную шутку. Идем домой.
Молчит.
Тут уж я не сдержался.
– Что, – кричу, – закручинился?! В лесу стучать некому? Ничего… Можешь лесникам пожаловаться, что я с тропинки два раза в чащу сворачивал.
–
– Хватит, – говорю. – Наслушался. Ты философствуй, а я пошел.
Повернулся и прочь с лесного полигона. Не оборачиваюсь, но слышу, поднялся он и поплелся за мной.
Целую неделю он на меня дулся, а у меня за это время созрел новый план, как от него избавиться и одновременно наказать. «Засажу-ка его, – думаю, – в тюрьму». А камеру для него даже и искать не надо. Вот она, прямо в нашем подъезде. Номерная… Спускаемся мы утром с пятого этажа вниз, открываю я свой почтовый ящик, шарю внутри рукой, а потом говорю ему:
– Что-то там, вроде бумажка завалялась… Никак подцепить не могу. Может, квитанция какая-нибудь важная. Ты не посмотришь? Будь другом…
Он у меня хотя и зловредный, но наивный. Скок в ящик – бумажку искать, а я дверцу тут же захлопнул и – на ключ.
– Читай газеты, боец невидимого фронта, – говорю, – повышай свой идейно-культурный уровень…
Вообще-то насчет газет я лишь ради красного словца приплел – ничего я не выписываю, а писем мне давно никто не пишет. Но это даже и к лучшему… Не то ящик скоро бы забился до отказа, так что он мог бы и задохнуться. А так у него там оказалось довольно просторно. Во всяком случае, уж для кого, а для голоса места вполне достаточно. И дырочки есть для воздуха. А сбежать оттуда не сбежишь: через щель для корреспонденции даже детский голосок не пролезет.
Он приник к дырочкам и смотрит на меня укоризненно. Кричать посовестился, только вздыхал горестно. Сделал я ему ручкой и ушел, поднялся к себе на этаж, а ключ от ящика выбросил в мусоропровод.
Несколько дней, уходя из дома и возвращаясь обратно, я проходил мимо стенда с почтовыми ящиками с мстительным удовлетворением. Теперь-то могу думать, могу не думать, и никто мне даже слова не скажет, а уж закладывать и подавно не побежит. Однажды, когда в подъезде никого не было, я даже наклонился к ящику с номером «66» и прошептал в самые дырочки:
– А я полагаю, что…
Хотелось мне ему что-нибудь такое вывалить, чтоб чертям стало тошно, но ничего крамольного я так и не измыслил, пришлось выкручиваться на ходу:
– Одним словом, сам не хуже меня знаешь, что… Вот так-то! Беги теперь в органы, докладывай…
Он только сопел у себя в темнице. И ни слова.
В одно прекрасное утро выхожу я из лифта и шествую неспешно к выходу, даже головы не поворачивая в сторону стенда. Такую я новую изобрел пенитенциарную тактику – знаю, что он следит за мной в дырочки, и наказываю его полным забвением и безразличием. Да только подмечаю краем глаза что-то неладное. Стенд с почтовыми ящиками – словно после теракта. Стенки краской заляпаны, продавлены, замки покорежены, крышки распахнуты, а над дверцей с номером «66» – следы копоти, словно оттуда, изнутри, вырывались языки пламени.
Меня как кипятком ошпарило. Как же я раньше-то такой возможности не предусмотрел! Мальчишки ночью хулиганили, ящики поджигали… И представилось мне, как он в этом железном гробу бьется… Жалко его стало. Говорят же: «Хоть и тать, а зять, хоть и воровка, а золовка». Какой ни на есть, а свой. Он ведь был вовсе не такой уж плохой голосишко-то. Кабы стучать не бегал, цены бы ему не было.
Подошел я, по привычке – в карман, а ключа нет… Достал нож перочинный китайский, раскрыл, а приступить не решаюсь. Боюсь того, что сейчас увижу. И такая страшная у меня в воображении картина нарисовалась, что сердце защемило… У тех, кто сгорел заживо, мышцы, говорят, стягивает… Жуть.
Взял себя в руки. Подсунул лезвие под край дверцы, подковырнул, поддел… Дверца распахнулась. Смотрю, а замок-то уже прежде меня был сломан. Внутри, в ящике, бумажки обгорелые. Рекламки, должно быть, почтальон бросал… А от голоса моего – ни следа. Сбежать от огня успел или утащили его хулиганы с собой, обожженного да покалеченного?
Стою я с ножом в руках, думу горькую думаю, а в ушах шелестит:
–
Я чуть не расплакался:
– Так ты жив?!!
Не знаю, радоваться или сердиться.
– Сам придумал, – спрашиваю, – изречение это дурацкое?
–
– Ну и что там дальше?
– …
Задело это меня дальше некуда.
– Это тебя я, что ли, боюсь?!! – кричу. – Это ты мне, что ли, зло причинишь?! Да ты мне уже все зло, какое только возможно…
– Кому это вы? – слышу.
– Тебе, тебе!!! – кричу. – Кому ж еще?!
Гляжу, а передо мной – соседка, что прямо подо мной живет. Я так распалился, что не сразу ее заметил.
– Ой, – говорю, – простите. Это я не вам, Варвара Степановна.
А она:
– А с кем это вы? – спрашивает.
И на мой нож смотрит подозрительно. Что-то я пробормотал невразумительное, и она ушла, тревожно оглядываясь. А мы с ним домой поднялись – я уж и забыл, куда прежде собирался, – но разговора душевного у нас, разумеется, не получилось… А впрочем, какая может быть душевная беседа со стукачом?!
Надо сказать, что с того дня отношения наши зашли, можно сказать, в тупик. Он мне своего заточения простить не хотел, а я ему – предательства его былого. Так что нам и вместе не жить, и не разлучиться… И то и другое одинаково невозможно.
И тогда додумался я его похоронить. Прямо у себя в квартире, в большой комнате, под полом… Подниму, думаю, паркет, выдолблю небольшую полость – много-то места ему и не требуется, – уложу его туда, а сверху опять паркетными планками прикрою. Снаружи ничего не будет заметно, никому и в голову не придет там его искать, и только я один буду знать, кто лежит под ногами.
План был замечательный, с одной, правда, незначительной недоработкой – я еще не выдумал, как его в могилку эту подпольную заманить. Однако времени впереди было предостаточно – что-нибудь придумается. Главное – подготовить место погребения. Фамильный склеп, так сказать.
Стал я поднимать паркет. Дело шло туго, поскольку у меня на полу не обычный наборный паркет, а блочный… Клеем они, что ли, присобачивают планки к основе? К счастью, нашлось нужное орудие, и не в ящике с инструментом, а на кухне – гибрид топорика с молотком: отбивные готовить и мясо разделывать да кости перерубать.
Принялся я этим инструментом с паркетом расправляться: то лезвием поддену, то обушком пристукну – только щепки летят. Глядя на мою работу, даже голос внутренний и тот оживился и принял, видимо, решение в связи с начавшимся домашним ремонтом объявить мне амнистию. Вьется вокруг, радуется:
–
«Ничего, – думаю, – скоро подсобишь…»
И еще пуще топориком стучу. Он примолк и говорит вдруг:
–
– Чего их бояться? Не волки.
–
– А ты меня не учи!
–
– Вот и помолчи! – гаркаю.
Слышу, в дверь звонят. Открываю. На пороге – та самая соседка снизу, Варвара Степановна.
– Вы, – говорит, – извините, но уж очень шумно…
– Нет, – говорю, – это вы меня, Варвара Степановна, извините. Тут вот ремонт…
–
Я ему: