Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 21)

– Вон этот! Жених! – закричали сразу несколько человек, указывая на Матвея.

– Кабан где?!

Амбал Махоня пророкотал, утирая с морды кровь:

– Ишь, кабана ему подай. Где ж его взять? Ты, гражданин начальник, не на свиноферму заехал.

Ему-то, дубине стоеросовой, море по колено, вот порядочным людям полиция много неприятностей может доставить. Сатана, как и подобает местному начальству, взяла дело в свои руки.

– Вы, товарищ командир, его, орясину, не слушайте. Кабан тут рядом со столами шляется. Борька. Только вы поосторожнее – у него в брюхе нечистая сила сидит.

– Разберемся, – отрезал Шварценеггер. – Показывайте.

Общество зашумело, заозиралось, некоторые – те, что подогадливее, – заглянули под стол. Шустрая Тонька Лушникова нашлась, как всегда, первая:

– Нет его! Сбежал бесов кабан.

– Только что здесь разгуливал. Как полиция приехала, сдристнул.

Шварценеггер уставил суровый взор на жениха:

– Куда ты его спрятал?

– Кого? – прикинулся простачком Матвей.

– Хряка своего.

– Почему это он мой?! – надменно возмутился Матвей. – Хожу за ним, но не владею.

– Знаю, – сказал Шварценеггер. – Кабан казенный, а ты его присвоил.

– Как же, присвоил, ага. Я в Район ездил, отдать хотел, не взяли.

Командир нахмурился:

– У меня нет приказа разбираться, кто чего хотел. Обращайся к начальству. Со мной не темни. Где кабан?

– Кто ж его знает, – пожал плечами Матвей. – Он со мной не советовался, куда смыться. Бесы уволокли.

– На бесов не кивай, – строго сказал Шварценеггер. – Не найдется кабан, ответишь по всей строгости.

Матвей не пропил мозги окончательно, чтоб сообразить, что нет такого закона, который касался бы утаивания бесов и прочей нечисти, однако понимал: припаять могут что угодно. Повернут так, будто присвоил он государственную собственность, не уточняя, какая это собственность. Как тут не возмутиться?

– Почему меня закон не защитил, когда я от бесов страдал?! – вскричал Матвей.

– Жалуйся по инстанции, – отмахнулся от него Шварценеггер. – У меня приказ.

Сатина подкатила к нему, льстиво улыбаясь.

– Товарищ командир, куда он денется, этот кабанчик. Найдем. Организуем поиск. Вы пока отдохните с дороги. Присядьте, перекусите.

– Мы при исполнении. Служба.

– День и ночь служить – почитай, не жить, – ангельским голоском пропела Сатана. – Да и время обеденное.

– Тут у вас и без нас тесновато.

И на это имелся свой ответ:

– Где тесно, там и место. – Сатана повела рукой: – Бабоньки.

Женщины налетели со всех сторон, расставили чистые тарелки для гостей, уложили вилки-ложки, подняли упавшие лавки и стулья.

– Разве что впрямь перекусить, – Шварценеггер стащил с головы балаклаву. Оказалось, лицом он вовсе не походит на знаменитого актера и политика, а скорее на Ивана Поддубного без усов. Так и будем именовать его впредь. Вслед за командиром бойцы закатали наверх устрашающие маски, превратив их в обычные шапочки и открыв обычные славянские лица.

– Пожалуйте к столу.

– Не побрезгуйте.

Расселись за столом. Села и полиция: майор и водитель. Вернулись к своим тарелкам и местные. Гостей поместили, перемежая уважаемыми людьми на верхнем краю стола, отчего на нижнем несколько человек остались без места.

– Где закуска, там и чарочка, – промурлыкала Сатана.

Кто ж станет спорить с народной мудростью? Возможно, найдутся такие, но только не среди спецназовцев.

– Мужчины, чего ждете, налейте гостям, – заливалась Сатана.

Мужчины налили, а гости, хоть и при исполнении, выпили. Народ загалдел, радуясь возможности подружиться с опасными приезжими.

Возле столов тынялся безбашенный подросток Сенька, который сразу приметил, что большинство спецназовцев сняли с плеч автоматы и положили на колени, а один поставил на землю, прислонив стволом к лавке возле себя. Когда бойцы окончательно разомлели от закуски и чарочек, все они поснимали оружие с колен и положили на лавку рядом с собой, чтоб было под рукой. Сеньке словно кто-то шепнул: «Пора». Он выждал момент, подкрался и цапнул автомат. Отбежал в сторону, сдвинул предохранитель, передернул затвор – кто, интересно, научил малолетнего засранца с оружием обращаться? – закричал: «Атас!» – и дал очередь над застольем, высадив, наверное, половину рожка.

Сельчане пригнулись к столу, спецназовцы вскочили, схватили оружие и заняли круговую оборону. Сенька оцепенел. Он не ожидал, что выстрелы будут такими громкими, что автомат будет рваться из рук, а главное – что на него будет направлен десяток стволов. Он был современным подростком и много раз видел по ящику, как тело преступника рвут пули, выпущенные из таких вот спецназовских стволов.

Женщины закричали вразнобой:

– Не стреляйте! Пацан это…

– Малец он…

– Это же просто Сенька!

– Не стрелять! – прогремел Поддубный, перекрывая женский гомон.

Сенька будто очнулся. Не выпуская из рук автомата, повернулся, юркнул в ближайшую калитку, проскочил по двору мимо дома на зады, пролетел по огороду, топча капусту, выскочил на параллельную Октябрьскую улицу и тем же манером – калитка, двор, огород – вырвался на околицу и помчался куда глаза глядят, то есть к стоящей в некотором отдалении заброшенной Станции. Спецназовцы бросились вдогонку. За ними – Сенькина мать Лизавета:

– Не обижайте мальчонку! Не троньте парнишку. Отдаст он ваше ружье.

Затем спохватились мужики и тоже толпой кинулись ловить хулигана. Позади всех бежали женщины – приглядеть, чтобы мужчины не наделали глупостей и не обидели пацана, а заодно чтобы принять участие в захватывающем событии. Матвей топал вместе со всеми. За кабана он не беспокоился. Был уверен, что Магардон сумеет найти местечко, где Бориса Николаевича никто не отыщет.

Полностью вытоптав мимоходом огород Самсоновых, а затем Рукавишниковых, будто по грядкам пронеслось семейство диких кабанов, вся орава высыпала на околицу.

– Вон он! – закричал Иван Иванов.

Все и без него видели Сеньку, подбегавшего к Станции, в развалинах которой имелось немало мест, где можно было схорониться.

– Стой, паршивец! – закричал спецназовец, у которого Сенька утащил автомат, Никита Кирюхин по прозвищу Кирюха.

Мальчишка шагов на пятьдесят опережал спецназовцев, топавших сплоченной группой. Сельчане ломились за ними в прежнем порядке: мужики – впереди, женщины – в арьергарде. Спецназовцы сосредоточились у ворот Станции, окруженной бетонным забором. Собственно, самих ворот давно не было – Жила Калашников подсуетился и сдал их в металлолом, – остался лишь проем, по обе стороны которого на стене намалевано предупреждение «Свалка мусора запрещена».

– Стойте, – приказал Поддубный. – На территорию не соваться. Харченко, останешься здесь, присмотришь за ними.

Спецназовцы в боевом порядке вступили на двор, заваленный кучами хлама и мусора: битым кирпичом, пустыми пластиковыми бочками с остатками неизвестной субстанции, был там холодильник без дверок, телевизор с разбитым экраном, дырявые ведра, несколько бетонных плит, сваленных кое-как одна на другую, и прочая дрянь, не стоящая упоминания. Все на виду. Во дворе прятаться негде. Бойцы, рассредоточившись, двинулись к дверям основного здания. Как только они скрылись, толпа поперла во двор. Знали, что Сенька не станет палить по односельчанам. Случайной пули по традиционной русской беспечности не опасались.

– Стой! Куда? – заорал Харченко, но его смяли, отодвинули в сторону.

Матвей протиснулся во двор вместе со всеми. Он знал, где искать Сеньку. Впрочем, это знали все деревенские мужики. Каждый из них в отрочестве побывал, и не раз, в Пещере, или Дыре, как пацаны некогда прозвали известное только им потайное убежище на Станции. Естественно, знание о схроне передавалось от одного поколения другому и дошло до нынешней генерации недорослей, к которой принадлежал и Сенька.

Никому из взрослых, толпившихся во дворе Станции, даже в голову не пришло заглянуть в Пещеру, а тем более сдать мальчишку спецназовцам. Он, конечно, шпаненок, но свой, березовский… Матвей тоже не намеревался выдавать полиции маленького поганца, но застукать его в Пещере и надрать уши – дело святое. Он потихоньку отделился от толпы и сколь мог незаметно двинулся влево, вдоль главного здания к пристройке, где, как гласила легенда, в прошлом размещались лаборатории.

Он не был здесь тысячу лет. Ничего не изменилось. Даже мусора вроде не прибавилось. Комнаты, каморки и клетушки зияли пустыми оконными рамами, двери были сорваны с петель, полы замусорены обломками каких-то приборов, осколками лабораторной посуды, разодранными тетрадями и книгами, битыми бутылками, кучками экскрементов по углам. Идти надо было с осторожностью, чтоб не наступить на острый осколок или не вляпаться в свежее дерьмо, которое свидетельствовало о том, что Станцию посещали совсем недавно. Матвею даже на миг почудилось, что ему по-прежнему пятнадцать лет и жизнь только начинается.

Он прошел по коридору мимо ряда дверей и свернул в заветную каморку, где находилась Пещера: пролом в стене – дыра или лаз, через который можно протиснуться в узкую щель в виде буквы «Г». Взрослому туда не пробраться. Перекладина «буквы» расширялась, образуя подобие небольшой пещеры (что и дало название схрону), и заканчивалась тупиком. Догадаться, как образовался этот замечательный разлом, пацаны не могли, но их это не парило. Неписаное правило запрещало гадить и мусорить в самой Пещере.