Владимир Марковин – Эпоха бронзы Кавказа и Средней Азии. (страница 47)

Уникальной находкой остается крупный шаровидный сосуд из богатой могилы Шахтахты (Алекперов А.К., 1937, Цветная таблица). Его поверхность покрыта красным ангобом; на верхнюю же, большую часть нанесен светлый ангоб, поверх которого имеются три пояса росписи. Верхний — фигуры летящих птиц; средний — зооморфные сюжеты из цикла «звериный гон», где хищники нападают на диких коз, осла, быка и зубра, здесь же летящие птицы и сидящие орлы; нижний слой заполнен геометрическим орнаментом. Сосуды с подобными изображениями имели, бесспорно, культовый характер.

Наконец, большой интерес представляют фрагменты аналогичной посуды из поселения Кюльтепе II (Алиева В.Г., 1977, табл. IV); на них изображены человеческие фигуры, животные и летящие птицы. Часть культовой сцены сохранилась на обломке сосуда из слоя VI в Хафтавантепе. Здесь на фоне стилизованных деревьев и летящих птиц изображена упряжка из двух лошадей; ей противостоит фантастический лесной зверь с открытой клыкастой пастью; из его тела и пасти как бы вырастают деревья (табл. 42, 30). К сожалению, фрагментарность композиции не позволяет раскрыть ее символику.

Еще один уникальный сосуд происходит из третьего слоя Кюльтепе I. Это двуручная светлоангобированная плоская фляга с росписью красной и черной красками в виде шестилучевой звезды; между лучами — двуцветные птицеобразные фигурки. Композиция, бесспорно, несет смысловую нагрузку. Подобные сосуды в других местах Кавказа пока не зафиксированы. Вместе с тем сосуды-фляги бытовали на территории Ирана. Хорошо известны, в частности, расписные фляги из Нуристана (Godard А., 1931, p. 16, XVI), восходящие, скорее всего, к флягам из обеидского слоя XVIII Тепе Гавра (Morgan J., 1927, p. 89, fig. 129). Таким образом, и эта нахичеванская находка тяготеет к сосудам иранского круга.

В могильнике Кизыл Ванк, помимо сосудов, найдены украшения и предметы вооружения. К сожалению, их точная привязка к комплексам неизвестна. Это обсидиановые наконечники стрел, каменные булавы, бляшки, кинжалы листовидной и подтреугольной формы, втульчатое копье, кинжал переднеазиатского типа, золотые серьги. Часть предметов (обсидиановые стрелки, булавы, кинжалы, наконечник копья) имеет сходство с изделиями южнокавказских памятников периода средней бронзы, что подтверждает их временную связь. Определяющим же признаком является полихромная посуда, находящая аналогии только в североиранских памятниках. Выявление других ведущих признаков КВК возможно лишь после осуществления систематических раскопок на территории Юго-Восточного Закавказья, а также Северо-Западного Ирана; лишь тогда можно будет поставить вопрос о генезисе КВК, ареале ее распространения. Теория смены населения, повлекшая за собой появление в Иране полихромной посуды (Burton-Brown Т., 1951) требует серьезных обоснований.

При датировке КВК впредь до получения четких «привязок» и серий радиоуглеродных дат следует опираться на приведенные выше сопоставления с североиранскими поселениями, датирующимися временем 1900–1600 лет до н. э. Есть еще одно косвенное соображение в пользу ранней датировки памятников типа Кизыл Ванк. На фоне рассмотренных закавказских керамических комплексов периода средней бронзы кизылванкские сосуды выглядят архаичными и своим обликом (форма, широкие фризы, заполненные метопами) скорее могут быть сопоставлены с расписными сосудами кармирбердской культуры, нежели с керамикой других культур. На это отдаленное сходство в свое время обратил внимание и А.А. Мартиросян (Мартиросян А.А., 1964, с. 51). В противовес тенденции, рассматривающей эволюции росписи от монохромной (XX–XVII вв. до н. э.) к полихромной (XVII–XIV вв. до н. э.; Алиев В.Г., 1973, с. 174; 1977, с. 123, 133), он на конкретных примерах (в рамках кармирбердской культуры) показал факт их сосуществования. Условием для их объединения в одну культурно-хронологическую группу, с точки зрения автора, должен являться единый стиль росписи независимо от того, в какой цветовой гамме она решена.

Таким образом, косвенные данные позволяют считать, что эти родственные культуры (КБК и КВК) на каком-то этапе были синхронны. Финал первой предположительно падает на XIX–XVIII вв. до н. э. Учитывая даты североиранских памятников, можно думать, что КВК бытовала в течение XIX–XVII вв. до н. э. Однако мы допускаем, что получение новых данных может привести к уточнению названных хронологических границ.

Глава 9

Хозяйство, связи, элементы общественного строя

(К.Х. Кушнарева)

Предпринятый обзор южнокавказских археологических культур и групп однотипных памятников наглядно демонстрирует значительные успехи кавказоведения в создании того основного фонда, на базе которого возможны различные социально-экономические реконструкции. Как видно из характеристик культур, изученные памятники за редким исключением относятся к категории могильников, отражающих быт оставившего их населения в преломленном, опосредованном виде. Поселения же на Южном Кавказе, дающие важнейшую информацию для реконструкции экономики и общественного строя населения, изучены слабо. Вследствие этого любая попытка воссоздания названных сторон жизни может быть осуществлена лишь в первом приближении. Отсутствие массового материала с поселений заставляет с особым вниманием отнестись к таким косвенным данным, как природные условия районов расположения памятников, особенности топографии поселений, традициональность мест поселений и некоторых форм хозяйства, прослеживающихся вплоть до современной этнографической деятельности.

На фоне рассмотренных южнокавказских памятников выделяется локальная группа поселений протоколхской культуры, сформировавшихся в особой экологической среде; именно она с древнейших времен определяла характер экономики местного населения. Теплый и влажный субтропический климат с большим количеством среднегодовых осадков (1000–3000 мм) способствовал сохранению здесь консервативных методов ведения хозяйства. На ряде небольших многослойных поселений хуторского типа (Анаклия I и II, Носири, Наохваму, Намчедури и др.) открыты остатки срубных построек, напоминающих деревянные жилища террамар Северной Италии. Поселения имели незащищенный характер; окружающие их рвы имели дренажные функции и противостояли заболачиванию прилегающих земельных участков. Традиционные срубные постройки, называемые у колхов «джаргвали», сохраняются здесь и поныне.

На земледельческий характер хозяйства указывают каменные мотыги «сочи-адлерского типа» (Носири, Мачари), восходящие к IV–III тысячелетиям до н. э. Широкое использование с начала II тысячелетия до н. э. бронзовых мотыг двух типов, свидетельствующих о дифференциации земледельческих процессов, документируют находки форм для их отливки на поселениях Анаклиа II и Пичори, а также мотыги из клада в Уреки. Будучи основным орудием земледельца, мотыга уже тогда стала объектом почитания, что выразилось в изготовлении миниатюрных подвесок мотыгообразной формы (Сачхере, Твлепия-Цкаро).

На остальной, большей части Южного Кавказа раскопаны сотни погребений. Фактически единственным систематически изученным бытовым памятником остается поселение Узерликтепе в Мильской степи; относительно небольшие раскопки произведены также на поселениях Лори Берд, Мецамор, Айлеван, Илто, Кюльтепе I и II, Гаракепектепе. Для реконструкции хозяйства в центрально-юго-восточной культурно-исторической провинции Закавказья большое значение приобретает топография поселений, часть из которых продолжала жизнь на старых, обжитых в III тысячелетии до н. э. местах. Этот факт позволяет ставить вопрос о традиционности форм хозяйства, при которых новые человеческие коллективы в течение длительного времени использовали те же земельные, пастбищные и покосные угодья. Характер же хозяйства племен — носителей предшествующей куро-аракской культуры изучен достаточно полно (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1963; 1970, с. 102; Джавахишвили А.И., 1973; Мунчаев Р.М., 1975, с. 149; и др.). В III тысячелетии до н. э. на каждом поселении осуществлялось комплексное земледельческо-скотоводческое хозяйство, причем в различных микрорайонах оно имело свою специфику. В долинах, где земледелие невозможно без искусственного орошения, ирригационные сооружения заметно прогрессируют по сравнению с примитивными каналами и рвами V–IV тысячелетий до н. э., о чем говорят заградительные дамбы около Мохраблура (Джалалбекян Р.Л., 1974). Зерновое хозяйство разрастается; культивируются различные сорта пшеницы, ячменя, просо и лен, выращиваются абрикосы, виноград (Лисицына Г.Н., Прищепенко Л.В., 1977, с. 61). Земля обрабатывается сохой, с помощью тягловой силы (Кушнарева К.Х., 1977; Кушнарева К.Х., Лисицына Г.Н., 1979). Жатва производится каменными и более эффективными металлическими серпами. Обмолот, как и пахота, осуществляется тягловой силой. Зерно растирается в крупных зернотерках. Для выпечки хлеба служат специальные печи двухчастной формы или глиняные переносные очаги. Появляются аграрные культы, которые воплощаются в идолах, культовых очагах, очажных подставках, женских статуэтках, изображениях растений, колосьев на сосудах и др. (Чубинишвили Т.Н., 1980).