Владимир Марфин – Бич океана (страница 1)
Владимир Марфин
Бич океана
Все последние дни океан был спокоен. После диких штормов у Огненной Земли и мыса Горн, где советскую флотилию изрядно потрепало, выход в мирные воды Тихого океана был подарком судьбы, желанным и выстраданным.
Уже более полугода несколько китобойных судов во главе с громадной "маткой, напоминающей своими размерами авианосец, бороздили зыбучие тысячекилометровые пространства экзотического Южного полушария. За это время было добыто множество китов, трюмы плавучего комбината почти заполнились, и предстоящее свидание с матерью-Родиной ожидалось моряками с понятным нетерпением.
Где-то возле Курил промышляла в это же время дальневосточная конкурирующая группа «Советской России»,, в Атлантике успешно «паслась» «Советская Украина», а достославной «Славе» оставалось лишь поохотиться в яванских широтах.
А затем через Зондский пролив привычно войти в Индийский океан, и мимо Кейптауна добраться до Намибии, где в знаменитой Уолфиш-Бей, так называемой Китовой бухте, пополнить запасы пресной воды и топлива, и уже через Атлантику, завершая кругосветку, на всех парах плыть к Гибралтару, от которого до Одессы, можно сказать, рукой подать.
Однако всё это было впереди. А пока корабли осваивали Тихий, и океан, словно оправдывая данное ему кем-то название, вёл себя на редкость мирно и гостеприимно. Правда, здесь, как нигде, рыбакам досаждали акулы. Целые полчища их круглосуточно вертелись возле китобойцев, нападая на каждого добытого кита и безжалостно терзая его во время буксировки. Эти твари были столь нахальны и прожорливы, что иной раз на палубу затаскивали, не целую добротную тушу, а нечто, на которое без содрогания нельзя было смотреть.
Акул отстреливали и травили. Но это не помогало. Потому что вместо одних появлялись другие, так же жадно накидывающиеся даже на гибнущих сородичей и мгновенно разрывающие их на куски. Видя это жуткое, безумное пиршество гадин, некоторые новички, особенно женщины, работающие в киторазделочных и консервных цехах, едва не падали в обморок, если им доводилось наблюдать за этой безумной акульей вакханалией. Да и бывалых мореходов порой тошнило от омерзения при виде того, как зубастые исчадия пожирали своих несчастных братьев и сестёр.
Находясь в автономном заграничном плаванье, флотилия оставалась частью государства. И здесь, как и там, действовали все законы страны и её институты. А именно партком, профком, комитет комсомола и, конечно же, собственные печатные органы – от стенных газет на каждом судне до общей многотиражки с гордым названием "Советский китобой".
Однако все эти парторги, профорги, комсорги являлись, по сути дела, обычнейшими бездельниками, яро изображающими кипучую деятельность по политвоспитанию, а на самом деле пригляду за подлинными тружениками. И не раз и не два, видя самодовольные физии сующихся во все дела идеологических бонз, все рыбаки – от капитана-директора до последнего салотопа – желали каждому из них угодить на обед или на завтрак акулам.
Особенно не жаловал сиих надзирающих и руководящих специальный корреспондент областной партийной газеты Олег Привалов, проводящий свой первый трансокеанский сезон.
Это был светловолосый молодой человек двадцати пяти лет от роду, выпускник-филолог Одесского университета, уже успевший за сравнительно короткое время сделать неплохую журналистскую карьеру. Серия его очерков о знатных людях области, один из которых перепечатала "Правда", обратила на себя внимание местного коммунистического вождя. И именно с его подачи Привалова из "молодёжки" перевели в промышленный отдел газеты обкома КПСС. А затем, по просьбе капитана-директора Соляника, мечтающего о Золотой Звезде Героя Соцтруда, откомандировали в распоряжение политотдела флотилии, дабы отразил он своим успешным пером выдающиеся достижения советских китобоев.
И Привалов отражал. Вдохновенно, возвышенно, воспевая нелёгкие морские будни. С первого кабельтова, пройденного судами, он создавал свою первую, необычную книгу, можно сказать, подлинную поэму в прозе, передавая отрывки из неё не только в свой родной "орган", но и в другие престижные издания. А поскольку среди них были "Известия" и "Комсомолка", то слух о китобоях разносился по стране, а имя автора публикаций обретало известность. В этих очерках романтически шумели муссоны и пассаты, сияли удивительные экваториальные созвездия, пахло ароматами тропических морей и солёными необъятными льдами Антарктики.
Однако всё, что выходило из-под пера Олега, тут же передавалось на суд негласных цензоров – от "секретчика" так называемого "Первого отдела" до вальяжного и привередливого секретаря парткома. Без их визы, а порой и бесцеремонной бездарной правки, ни одна строка не имела права на печатную жизнь.
Естественно, что Привалов страдал и бесился, иногда срываясь и вступая в конфликт с надзирающими . Но, в конце концов, понимая, что сила за ними, сдавался, мечтая лишь о том, чтобы, вернувшись домой, издать книгу именно так, как она у него складывалась.
Занимая отдельную комфортабельную каюту по соседству с пожилым редактором многотиражки Борисом Горчаком, давно уже похерившим свои юношеские дерзания, но по-человечески сочувствующим молодому коллеге, Олег большую часть времени проводил на китобойцах, где у него появилось множество друзей и поклонников.
Рыбакам было лестно читать о себе и в центральных изданиях, которые через все советские посольства и консульства доставлялись в отдельные зарубежные порты, и в родной многотиражке, ведущей подробную летопись многодневного похода. Однако более всего Олега уважали за его стихи и песни, и особенно за "Рыбачку". Положенная на музыку руководителем плавучей художественной самодеятельности и записанная на плёнку "Рыбачка" стала подлинным гимном китобоев не только одесских, но и дальневосточных, которым её переслали с братским приветом и пожеланием новых трудовых успехов в неукротимом социалистическом соревновании. Вдали от семей и родных берегов песня напоминала о самом сокровенном, согревая души, будя добрые чувства, в полной мере распространявшиеся и на счастливого автора.
Мы с тобой кита ловили,
по Атлантике ходили,
забредали в разные места.
Только как мы не искали,
так кита и не поймали,
потому что не было кита.
Ах, рыбачка, весёлая чудачка,
и в кого такая удалась?
Стройная, как мачта,
и в любви удачливая.
Видно, ты в Одессе родилась.
Передаваемая через центральный радиопост на радиостанции кораблей, песня ежедневно звучала и над водными просторами, и над чужими берегами, возле которых порой оказывались корабли.
А назавтра – всё сначала.
Нас опять волна качала.
Ты смеялась: "Море – мне родня!"
Трюмы были вновь пустые.
Только ты, назло стихии,
ловко загарпунила меня.
Естественно, что выражение «пустые трюмы» было не более, чем поэтическим преувеличением. Это отлично понимали даже разрешившие песню "идеологи". Ибо щедрая Атлантика весомо, и особенно в южных широтах, пополнила трюмы плавучего завода. Однако преувеличения требовал жанр. И песня заканчивалась на ещё более шутливой ноте.
Я тебе кита поймаю,
я об этом точно знаю.
Снова снасти гнутся и трещат.
Китобоец море пашет.
А с причала папе машут
вместе с мамой восемь рыбачат.
Вот и сейчас, когда китобоец "Стремительный" гнался за уходящим в сторону экватора финвалом, чьи размеры составляли едва ли не четверть самого шестидесятиметрового корабля, песня, несущаяся из радиорубки, словно бы помогала задыхающимся от усердия двигателям набирать скорость.
Ах, рыбачка, весёлая чудачка,
и в кого такая удалась?
Стройная, как мачта,
и во всём удачливая.
Видно, ты в Одессе родилась!..
В этот раз Привалов тоже находился на резвом охотнике, азартно следя за начавшейся гонкой и, время от времени, припадая к своему испытанному "Зениту", бесконечно фотографировал то погружающегося в пучину, то вновь всплывающего левиафана.
Финвал, выпуская искрящиеся в лучах солнца пышные паровые фонтаны воды, казалось, забавлялся весёлой игрой, не подозревая, сколь враждебен и опасен несущийся за ним корабль. Его раздвоённый могучий хвост, похожий на гигантскую расправившую крылья бабочку, то игриво взлетал вверх, горделиво раскачиваясь, то с огромной силой обрушивался вниз. И если бы не мерный гул корабельных машин, забивающих все посторонние звуки, вероятно, можно было бы услышать его оглушительные тяжелые шлепки.
Стоя на баке, неподалеку от приготовившегося к стрельбе гарпунёра, Привалов ждал, когда гибельный гарпун, соединенный штоком с судном, вылетит из дула пушки, и спустя мгновение навинченная на эту убийственную стрелу граната взорвётся в теле жертвы, останавливая её бег. Расстояние между преследователями и китом сокращалось. И так же стремительно, как корабль, справа и слева от него, рассекая и вспарывая тугие волны, мчались, словно торпеды, десятки больших и малых акул, чувствующих скорую лёгкую добычу. Грациозно извиваясь и постоянно сталкиваясь друг с другом, эти ловкие твари напоминали громадных беременных червей, копошащихся в кипящем котле океана.
Вероятно, и кит, наконец, почувствовал опасность. Потому что всё чаще уходил он под воду и, меняя направление, выныривал там, где его совсем не ждали.
– Лево руля!.. Право руля! – стоя на мостике, сипло командовал коренастый, полуседой капитан в прорезиненной куртке и мокрой зюйдвестке, не сомневаясь, что начавшаяся погоня будет удачной.