Владимир Малышев – Литературные тайны Петербурга. Писатели, судьбы, книги (страница 9)
История государства Российского
В этот момент Карамзин приступает к работе над огромным трудом всей своей жизни «Историей государства Российского». В 1810 году Карамзин получил орден Святого Владимира III степени, немного позже получил высокий чин статского советника и стал кавалером ордена Святой Анна I степени. Вскоре увидели свет первые 8 томов «Истории государства Российского». Сочинение было мгновенно распродано, много раз переиздавалось и было переведено на несколько европейских языков.
«История государства Российского» Карамзина не была первым описанием истории России, до него выходили труды В.Н. Татищева и М. М. Щербатова. Но именно Карамзин открыл историю России для широкой образованной публики. По словам Пушкина, «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Колумбом». Карамзин решительно высказывался за сохранение в России абсолютной монархии. При сильной монархической власти Россия процветала, при слабой – приходила в упадок, – такой вывод делает он в своем произведении.
В известной эпиграмме, чьё авторство приписывается Пушкину, освещение Карамзиным истории России подвержено критике:
Свой титанический исторический труд Карамзин так и не закончил, XII том был издан уже после его смерти. Наблюдая за событиями восстания декабристов 14 декабря 1825 года на Сенатской площади, Николай Михайлович простудился, вследствие чего заболел и умер и был похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.
«Сумасшедший» Чаадаев
Русский философ и литератор Петр Чаадаев стал известен тем, что за публикацию своих «Философических писем» был объявлен сумасшедшим. Говорят, что именно Чаадаеву принадлежит фраза о том, будто Россия известна всему миру лишь колоколом, который никогда не звонил, да пушкой, которая никогда не стреляла. Все бы ничего, если бы он так пошутил в своем кругу, но об этом он сказал прибывшему к нам иностранцу, французскому маркизу де Кюстину, который прославился потом своей злобной книгой о России. Впрочем, и сам Петр Яковлевич стал одним из первых русских интеллигентов, когда их еще так не называли, профессией которых является очернение своей собственной страны и преклонение перед Западом.
Петр Яковлевич Чаадаев родился в зажиточной дворянской семье с древними корнями. По линии матери он – внук академика Михаила Щербатова, автора семитомной «Истории Российской от древнейших времен». Однако маленький Петя рано стал сиротой и воспитывался в Москве теткой – княжной Анной Михайловной Щербатовой. Образование получил в Московском университете, где водил дружбу с Александром Грибоедовым и будущими декабристами Николаем Тургеневым и Иваном Якушкиным.
Окончив университет, пошел служить в армию, в Семеновский полк. Но вскоре перешел в Ахтырский. Объяснив это, как писал современник, тем, что будто бы «мундир Ахтырского полка, каковой изысканнее был, на его взгляд, мундира полка Семеновского». И почти сразу угодил на Отечественную войну 1812 года. Участвовал в Бородинском сражении, «битве народов» при Лейпциге, Тарутине и многих других, храбро ходил в штыковую атаку при Кульме, под барабанный бой с триумфом вошел вместе с российским войском в Париж. За боевые заслуги награжден русским орденом Св. Анны и прусским Кульмским крестом. Его биограф восторженно писал: «Храбрый обстрелянный офицер, испытанный в трех исполинских походах, безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубоким, безусловным уважением и привязанностью товарищей и начальства».
Лестная характеристика! И она никак не вяжется с его трафаретным образом холодного светского денди, высокомерного философа, рассуждения которого о России потом так возмутили не только императора, но и все русское общество.
Блестяще начатая карьера Чаадаева успешно продолжилась и после войны. В 1816 году он был переведен корнетом в гусарский лейб-гвардии полк, расквартированный в Царском селе. Там в доме Карамзина юный корнет познакомился с Пушкиным, с которым близко подружился. После смерти поэта он даже всем показывал в своем доме пятно на обоях над диваном, на котором часто сидел Александр Сергеевич во время продолжительных с ним бесед и прислонялся к стене головой. Не случайно Пушкин посвятил ему потом несколько стихотворений. А Грибоедов, как считают, вывел Чаадаева в своей комедии «Горе от ума» под именем Чацкого. Уже через год он был назначен адъютантом командира гвардейского корпуса. Когда взбунтовался батальон Семеновского полка, то именно Чаадаева отправили для доклада об этом прискорбном событии Николаю I, который в этот момент находился в Троппау.
Загадочная отставка
Чаадаев поспешно прискакал в Троппау, сделал доклад и… вскоре подал в отставку. Эта неожиданная отставка блестящего офицера, героя войны, делавшего головокружительную карьеру, произвела сенсацию. Стали гадать о ее причинах, но толком ничего установить не удалось. Одни утверждали, будто, провозившись со своим гардеробом, он опоздал с приездом, а потому вызвал неудовольствие императора, другие говорили, что при беседе с государем тот сказал ему нечто, что вызвало у молодого и горячего офицера решительное отторжение.
А ведь уже в то время Чаадаев был кумиром московских и петербургских салонов. Он блистал остроумием, широкой образованностью, самыми изысканными манерами, славился умением одеваться по самой последней моде, иногда за день менял по пять галстуков. Недаром Пушкин, характеризуя героя своего романа, писал: «Второй Чаадаев мой Евгений». А Грибоедов сначала назвал героя своей комедии «Чадский». Разумеется, что и дамы, которые любят хорошо говорящих мужчин, были от него без ума. «Провидение вручило вам свет, слишком ослепительный для наших потемок», – писала ему одна из экзальтированных поклонниц. Однако восхищались им и куда более проницательные и даже знаменитые люди за рубежами России. Так немецкий философ Шеллинг назвал Чаадаева «самым умным из известных ему умов». И вдруг этот все признанный умница, светский денди, как его называли, бросает все, уходит в отставку и вскоре уезжает за границу! Под предлогом поправить пошатнувшееся здоровье, но, как показалось, – с намерением остаться там навсегда: перед отъездом они разделили с братом имущество.
Добравшись из Петербурга до Лондона, Чаадаев поехал путешествовать по городам Франции, Швейцарии, Италии и Германии. Потом прибывает в Рим, но уже летом 1826 года возвращается на родину. В пограничном Брест-Литовске он был арестован и подвергнут тщательному обыску. Почему? Дело в том, что еще в 1814 году в Кракове Чаадаев вступил в тайную масонскую ложу, а в 1821 году – в Северное общество декабристов. Хотя из ложи он еще до возвращения в Россию вышел, а к делам декабристов относился весьма скептически и участия в их заговоре не принимал. Тем не менее, его имя было названо на допросах участников попытки переворота в декабре 1825 года. А потому по приказу Николая с него был снят подробнейший допрос и взята подписка о неучастии в любых тайных обществах. Криминала в его действиях установлено не было, и подозреваемый был с миром отпущен.
После всех этих неприятностей, Чаадаев поселяется в подмосковной деревне своей тетки, ни с кем не встречается, много пишет и читает. Но уже тогда над ним был установлен тайный полицейский надзор. Впрочем, скоро он объявляется в Москве.
«Философические письма»
Снова о нем заговорили вся Москва и Петербург после появления в печати его знаменитых «Философических писем», адресованных госпоже Е.Д.Пановой. А точнее, когда стала известна реакция на них императора, который в гневе начертал: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного». Тут же на автора и всех причастных к скандальной публикации обрушились репрессии: Чаадаева вызвали к московскому полицмейстеру и объявили, что по распоряжению правительства он считается сумасшедшим. Автор был посажен под домашний арест и каждый день к нему являлся доктор для освидетельствования. Журнал «Телескоп», в котором печатались письма, был закрыт, а его редактор сослан, цензор, пропустивший статью, уволен. С самого Чаадаева надзор был снят только через год, но при условии, чтобы он «не смел ничего писать».
Между тем, нельзя не признать, что в царской России, которую потом стали называть «тюрьмой народов», по сравнении с диссидентами будущего, с ним поступил как нельзя мягко: не посадили в тюрьму, не отправили в ссылку, не лишили гражданства и не выслали за границу. Ни в какое сравнение не идет его участь, например, с судьбой Достоевского, которого за куда меньшую провинность чуть не повесили и отправили потом на каторгу. Чаадаев вскоре вообще начинает принимать участие в собраниях, появляться в салонах, где, как утверждали, изображал роль «пророка в своем отечестве». А.В. Якушкин писал о нем: «Он чрезвычайно экзальтирован и весь пропитан духом святости… Ежеминутно он закрывает себе лицо, выпрямляется, не слышит того, что ему говорят, а потом, как бы по вдохновению, начинает говорить». А Герцен изображал его так: «Десять лет стоял он сложа руки где-нибудь у колонны, у дерева на бульварах, в залах и театрах, в клубе и – воплощенным veto, живой протестацией смотрел на вихрь лиц, бессмысленно вертевшихся возле него, капризничал, делался странным, отчуждался от общества, не мог его покинуть…» Говорят, он думал о самоубийстве. Но умер от воспаления легких и был похоронен на Донском кладбище в Москве. Дела его материальные оказались в полном расстройстве.