Владимир Малыгин – Лётчик: Лётчик. На боевом курсе! Под крыльями Босфор (страница 43)

Кричать хочется от восторга! Теперь уже работаю ручкой в обратную сторону, придерживая направление педалью. Потому что так захотелось. Земля вертится каруселью, прокручивается под крыльями волчком на сто восемьдесят градусов. Приблизительно выдерживаю направление, само собой, компаса-то пока нет, ручной не в счёт, никак им сейчас не воспользоваться, да и не нужно. Сверкает внизу ниточка железной дороги – основной мой ориентир.

Вираж за виражом, разворот за разворотом. Влево и вправо, с разным креном, со снижением по пологой спирали и с набором высоты. Несколько раз резко перекладываю самолёт с боку на бок, резко тангажем сбрасываю скорость и тут же разгоняюсь, опуская нос. Всё пригодится, всё в копилку опыта.

Да, очень слабая конструкция планера и довольно-таки дохлый мотор. Поэтому вбиваю себе в мозг – никаких манёвров с перегрузками, обойдусь без бочек, боевых разворотов и подобной им хрени. Мне ещё пожить хочется. Вся надежда в будущих боях на импровизацию, неожиданность, манёвр и… Конечно же – огневую мощь! Которую мне вполне могут обеспечить два пулемёта. А пилотаж… В реальном бою не до пилотажа. Как говорили опытные лётчики с боевым опытом: «Начал крутить стандартную фигуру, считай – сбили». Откуда-то очень своевременно и к месту припомнилось: «Высота, скорость, манёвр, огонь». Вроде бы как даже из этого времени кто-то сказал, из настоящего.

На сегодня хватит импровизаций и тренировок, пора и домой. Становлюсь точно над железной дорогой, выравниваю самолёт по крену и высоте, немного расслабляюсь. Снова есть возможность полюбоваться на красоты природы под крылом. Паровозик какой-нибудь хотя бы внизу пропыхтел… Для разнообразия, что ли… Веселее бы было. И снова уплывают под крыло деревеньки, поля и огороды, речушки и озёра.

И всё бы хорошо было, но погода, как всегда водится, переменилась в самый неподходящий момент. И, что самое поганое, лететь-то осталось всего ничего, минут тридцать. И как раз те же самые тридцать минут назад я оставил за хвостом Лугу. Нет чтобы испортиться через полчасика, так нет, именно сейчас она решила меня на слабость проверить.

Так что надо принимать решение, что делать дальше. Возвращаться, садиться в чистое поле или пробиваться вперёд. По курсу плотное серое марево стоит. И влево-вправо конца ему нет, не обойти. Видно, как сеется из этого марева вниз дождик. Бр-р, мокнуть неохота, но и возвращаться также не хочется. Вроде бы впереди даже солнышко кое-где пробивается? Просветления какие-то вижу. Рискну, полечу дальше. Глядишь и прорвусь. Места знакомые, аэродром родной – справлюсь.

Снизился до сотни метров по альтиметру и поднырнул под нижнюю кромку облаков. Даже не облаков, а очень неприятной мокрой взвеси. Поэтому и нижнюю кромку точно не определить, расплывается всё, размазывается. Стекло впереди в мокрых разводах, кожаная куртка моментом насквозь вымокла, единственное – спина пока сухая, да и то лишь потому, что плотно к спинке сиденья прижата. И сижу, само собой, на мокром, потому как вся вода по мне под меня же и стекает. Встречный ветер до костей пробирает. Неприятно, противно, сжал выбивающие чечётку зубы, дрожу от холода, руки посинели, пальцы скрючились. И где то солнышко?

Одно хорошо – нет здесь на земле ни телевышек, ни радиоретрансляторов, ни высоковольток, и рельеф более или менее однообразный. Перепады высот невеликие, внимательнее нужно быть, и всё.

Стараюсь железку из виду не потерять. Обороты немного прибрал, но даже на такой небольшой скорости немудрено в один миг блудануть. Если отвлечься в этой хмари.

А погода всё портится и портится. Какое солнце, откуда? Белёсая пелена над головой опускается всё ниже и ниже, тянется к самолёту редкими мокрыми космами, придавить дождём к земле старается. Теперь уже и речи не идёт о вынужденной посадке, теперь только вперёд. Куда садиться-то? В лужи? Мне ещё повезло, что это всего лишь дождь, а не град, к примеру. Или куда хуже было бы, если бы воздушный фронт встретился. Тогда бы просто так не полетал бы, сильный ветер не позволил бы. А дождь… Ну что дождь, потерплю. Главное, железную дорогу из виду не потерять. Но это я уже повторяюсь. А как не повторяться, если от неё родимой всё сейчас зависит. Так что вцепился в рельсы под крылом зубами и держусь за них изо всех сил. И даже как-то вроде бы потеплело в кабине от напряжения, озноб прошёл, зубы перестали выбивать чечётку. Лечу, молчу, даже ругаться перестал. Если только молча и про себя. Потому как стоит лишь немного приоткрыть рот, и он сразу же наполняется холодной влагой.

Не дай боже, облачность ещё ниже опустится. Или туман на землю сядет. Тогда останется только посадка перед собой наугад, куда придётся. И угробить самолёт? Нет, не подходит. Или разворачиваться и возвращаться назад? Топлива на это хватит. И зачем я в эту хмарь полез, спрашивается? Солнышко обнадёжило? Ошибся, а подобные ошибки могут очень дорого стоить. Особенно когда из приборов только высотомер в кабине стоит. Бр-р, неприятно. Ну-ка, прочь сомнения! Теперь только вперёд! Вот-вот по моим прикидкам город должен показаться. Уж мимо него я точно не пролечу.

Серые рельсы впереди упёрлись в такое же серое из-за дождя здание Псковского железнодорожного вокзала. Даже обрадоваться не успел – сразу же завалил самолёт в пологий левый крен со снижением до пятидесяти метров и полетел почти перпендикулярно железной дороге над серыми мокрыми крышами. Тут уже знакомые до боли места, всё понятно.

Проплыли внизу окраинные домики, и я начал крутить правый разворот, одновременно прибирая обороты мотора и снижаясь в непрекращающийся дождь. Где-то там, впереди, должен быть наш аэродром. Ещё раз порадовался, что на десятом «Ньюпоре» высотомер стоит. Правда, больше ничего нет, но и то хорошо. С другой стороны, а что я ещё хочу? Надо радоваться и такой малости. Очень жалею, что не подумал снять компас с «Фармана». Поставили бы его на заводе за милую душу. А в Москве подобного я не нашёл, это лишь у флотских имеется, собирался в Петербурге искать, но снова не получилось. Ничего, в столице не успел, зато в Ревеле успею. Обязательно поставлю.

А ручной компас меня не совсем устраивает, лучше уж иметь стационарный. К хорошему быстро привыкаешь. Вот и теперь взгляд иной раз нет-нет, а так и прилипает к пустому месту на передней панели, к тому, где на старом самолёте у меня был прикреплён подарок от инженеров строящейся крепости Петра.

Каким образом умудрился так точно на входные буйки посадочной полосы угадать, да ещё и своевременно их заметить, не знаю. Сам удивился. А дальше руки сработали. Рукоятку воздушной заслонки на себя, дроссель на минимум, ручку вперёд и сразу же назад, выравнивая аппарат перед самой землёй. Скорость всё-таки великовата, самолёт немного вспух. Придавил его коротким движением ручки, выровнял, а может, его сильным дождём прижало, кто знает. Лечу над самой землёй, на глазок сантиметров пятьдесят высота. Скорость начинает падать, и самолёт немного проседает вниз. Плавно тяну ручку на себя, ещё чуть-чуть, ещё немного и колёса начинают шуршать мокрой травой. Скорость в этой сырости быстро падает, стойки колёс принимают на себя всю тяжесть аппарата, передают на фюзеляж все неровности лётного поля. Правую педаль вперёд, и увожу аэроплан к правому обрезу посадочной полосы. Справа же, чуть в стороне выплывает тёмное пятно здания метеостанции. Замедляюсь быстро, мокрая трава хорошо тормозит, можно сворачивать в сторону. Хорошо, что здесь повсюду песок. Была бы земля – точно завязли бы колёса при посадке. Перевернулся бы. А здесь почти нормально, даже не вязну.

Рулю между буйками мимо невысокого бугра с метеостанцией и караульным помещением, откуда в этот момент вываливаются ошалевшие солдатики. Ясно вижу удивление на их лицах.

Вот и наши ангары. К сожалению, на аэродроме кроме охраны никого, лишь одинокий часовой на бегу разбрызгивает воду из луж. Потому как очень торопится меня лично поприветствовать, да ещё и винтовку при этом с плеча скидывает. Охо-хо, грехи мои тяжкие, этого мне как раз и не хватало. Надеюсь, сразу стрелять не станет? Поэтому ну его от греха – вплотную к ангарам рулить не буду. Глушу натрудившийся мотор, сразу перекрываю топливный кран и свою секретку, отстёгиваю привязные ремни.

Тут и кавалерия подоспела в лице запыхавшегося от быстрого бега часового.

– Стой…

– Да стою я, стою, – не даю часовому закончить известную всем служившим команду.

– Ва-аше благородие, а откуда вы… – тянет явно узнавший меня солдат.

– Откуда-откуда… Оттуда, – показываю рукой в облака, и солдатик вслед за моим жестом послушно задирает голову верх. Шуток не понимает.

– Митрохин, что за разговоры! Марш на пост! – рявкает так вовремя подоспевший от караулки унтер.

Дома! Одни знакомые лица кругом! Счастье-то какое!

Часовой отступает на пару шагов и замирает на месте. Тут же спохватывается и заканчивает оборванную команду. Во весь голос орёт:

– Стрелять буду!

– Я кому сказал, марш на пост! Вот ужо стрельну тебе! – вздыхает начальник караула и грозит часовому кулаком.

– Так я на посту, – растерянно отвечает караульный и ведёт взглядом по сторонам.

Унтер крякает досадно за свою явную оплошность, машет рукой часовому и командует довольным внеплановым развлечением бойцам: