Владимир Малыгин – Крылья Империи (страница 6)

***

Полковник Изотов глубоко вздохнул и покосился на портрет государя. То ли луч солнца упал на лицо императора, то ли воображение у жандарма разыгралось, но на какой-то краткий миг показалось ему, что государь грозно нахмурился.

Полковник ещё раз вздохнул, собрался с силами и продолжил весьма неприятный разговор, который ему самому очень не нравился. Но и воспротивиться прямому приказу начальства, пойти наперекор монаршей воле он не посмел. И как бы хорошо не относился жандарм к молодому Шепелеву, как бы не был обязан ему за свою успешную карьеру и просыпавшиеся дождём после Памирского вояжа награды, сделать он ничего не мог. Если только подать в отставку. Но последнее в планы полковника точно не входило. Поэтому к порученному ему делу он отнёсся с полной серьёзностью и добросовестностью.

– Дарья Александровна, я всё понимаю, – в который уже раз повторял свои доводы жандарм. – Для всех будет лучше, если вы уговорите своего мужа взять бразды правления на производстве в свои руки. Его сын, как мы видим, забросил это дело. Оно ему уже неинтересно. Молодой человек постоянно пропадает то в Гатчине, то где-либо ещё, но только не на заводе. А казённый заказ ждать не будет, штрафы за задержку предусмотрены огромные. Даже сейчас, в эту минуту он находится… Где бы вы думали?

Изотов в ожидании ответа остановился у своего кресла и, наконец-то, посмотрел в глаза сидящей перед ним женщины. И сразу же вильнул взглядом, отвёл его в сторону.

– Откуда я знаю? – удивилась посетительница. Она уже устала от этого необычного разговора и откровенно тяготилась общением с жандармом. – Может быть, на своём недавнем приобретении?

– Не угадали, – натужно рассмеялся полковник. – Николай Дмитриевич в данную минуту изволит кутить в ресторане господина Лопашова, в Москве.

– Я читала утренние газеты, – растерялась гостья, но быстро пришла в себя, собралась с духом и твёрдым голосом произнесла. – Это было вчера, не так ли? Но ведь Николя находится там в командировке? Газеты вовсю трубят о новом мировом рекорде русской авиации, о первом в мире перелёте на столь большое расстояние и превозносят героизм и самоотверженность молодого авиатора и его компаньона, известного промышленника и мецената, российского подданного господина Второва. Или это не так?

– И так, и не так, – в который уже раз вздохнул полковник и поймал направленный на него мимолётный, но очень внимательный взгляд посетительницы. Не проста она, ох, не проста, аккуратнее нужно вести разговор. Ошибки ему не простят. – Мировой рекорд есть, с этим фактом никто не спорит. Другое дело, что этот перелёт ни с кем не согласован в верхах. А ведь князь находится на военной службе и должен каждый день работать с курсантами, обучать их лётному делу, проводить теоретические занятия в классах. Вместо этого он без разрешения начальства берёт и улетает в Москву! И вместо того, чтобы сразу вернуться обратно, он весело проводит время в ресторанах. С девицами! Вот, посмотрите у меня на столе свежие Московские газеты. Посмотрите, посмотрите на фотографии, не стесняйтесь. Скажите, разве это разумно? Поступок взбалмошного мальчишки, а не офицера, вы уж извините меня за подобную горячность.

Полковник замолчал, потянулся к графину и налил в стакан воды. Предложил посетительнице, но та отказалась, очень уж была увлечена просмотром предложенных газет. К радости жандарма княгиня больше времени уделила просмотру как раз той самой фотографии, где молодой князь был запечатлён в компании весело хохочущих девиц.

Жандарм сделал несколько больших глотков, довольно улыбнулся и мягко надавил на посетительницу:

– Я столько времени провёл с ним на Памире и увидеть подобное отношение к военной службе для меня, как для блюстителя законов империи просто недопустимо! Надеюсь, вы разделяете моё мнение, как добропорядочная гражданка и подданная его величества?

– Согласна, подобное поведение недостойно аристократа и офицера. Я сразу же по возвращении проинформирую мужа об этом. Давайте говорить откровенно, вы же этого добиваетесь? – выпрямилась на стуле княгиня и отложила в сторону газету.

– Вы желаете говорить откровенно? – присел полковник. – Извольте. Его величество разочарован легкомысленным отношением Николая Дмитриевича к своим обязанностям. Большего я вам сказать не имею права, но вы же меня понимаете?

Полковник многозначительно помолчал и внимательно посмотрел на посетительницу.

– Понимаю, – согласилась Дарья Александровна. – Почему вы не обратитесь напрямую к мужу? Это его сын и кому как не ему первому необходимо об этом знать?

– Мы считаем, – полковник движением бровей указал княгине на портрет государя на стене. – Что только вы с присущей вам, как и всем женщинам, мягкостью и любовью сможете правильно донести до супруга все эти неприятные вести. А мы люди грубые, служивые, привыкли рубить с плеча. Боюсь, князь может неправильно нас понять и в своей горячности наломать дров. Нам бы этого очень не хотелось, поэтому и решили обратиться к вам.

– Донести, я поняла. Что ещё я должна, по вашему, сделать? – ещё больше выпрямила спину княгиня.

– Для вас и для дела было бы хорошо, если бы выпуск новых самолётов на Путиловском заводе полностью взял бы на себя Дмитрий Игоревич.

– Насколько мне известно, он и так является там основным акционером и, более того, все счета открыты на его имя?

– Да, верно. Но этого мало. Нужно отодвинуть в сторону от производства Николая Дмитриевича. Боюсь, после всего этого, – Изотов кивнул на разложенные на столе московские газеты. – Он потеряет благоволение государя. Последствия такого проступка нетрудно предсказать. Я уже не говорю о репутации, вероятного остракизма от двора, последующего за ним неприятия в свете и прочем. В конце концов, вам же не нужны убытки на предприятии?

– Хорошо, я вас поняла. Сегодня же поговорю с мужем. Есть что-то ещё, что мне необходимо знать или я уже могу идти? – Дарья Александровна встала, заставляя тем самым полковника вскочить с кресла.

– Было бы хорошо, если бы и бывшее предприятие Яковлева перешло под управление не Николая Дмитриевича, а вашего супруга, Дарья Александровна, – предложил жандарм. – Нам известно, что у вашей семьи есть толковый юрист. Паньшин, если не ошибаюсь? Так вот, было бы замечательно, если бы и отчисления за привилегии поступали бы не на счёт Николая Дмитриевича, а на счёт вашего супруга. Вы же знаете, большие соблазны преумножают многие печали. Кто ещё позаботится о пасынке и наставит его на путь верный, если на вы, Дарья Александровна?

– Я передам ваши слова мужу, – коротко кивнула княгиня.

Развернулась и вышла из кабинета, не попрощавшись. И ей очень не понравились сказанные жандармом в заключение слова. Какими бы ни были сложными отношения мачехи с пасынком, но опускаться до подобного ей не хотелось. «Передам весь разговор в точности Дмитрию, пусть он решает», – подумала княгиня и успокоилась.

***

Наутро я проклял и себя, и сказанные мной необдуманные слова в Волочке, и сам Волочёк. Не было бы там посадки и последующего за ней торжественного ужина, и не состоялся бы у меня со Второвым тот разговор. Не уговорил бы он меня садиться у Выставки, и не поставил бы я ему своих условий. Теперь вот приходится отдуваться.

В чём дело? А в сказанных мной словах по обеспечению должного отдыха для меня. И всё бы ничего, но только должный отдых мы с Второвым понимаем по-разному.

Если я под этим подразумеваю нормальный здоровый сон в чистой постели и хороший завтрак наутро, то для Николая Александровича это простое понятие перерастает в нечто большее.

Нет, ко сну у меня претензий нет, выспался я замечательно. И дом у компаньона, точнее у его отца Александра Фёдоровича прекрасный. Шикарная ванна, горячая вода, плитка на стенах и махровые полотенца – всё выше похвал. Нет, золотого унитаза не было, каюсь, специально полюбопытствовал. Очень уж поразил меня рассказ моего начальника, полковника Кованько, о царящей в этом особняке роскоши. Или у нас с полковником различные представления о роскоши? Может быть.

Горничные были обходительны и предупредительно вежливы, красивы и доступны. Каюсь, не удержался, да и кто бы на моём месте смог противиться такой красоте, ненавязчивой, но неотразимой настойчивости и последующей за прелюдией мягкой податливости? Я вот не смог. Хотя мелькала, мелькала где-то на краю сознания в первый момент мысль о праведном воздержании. Всё-таки чужой дом с такими же чужими порядками, я тут в гостях. В общем, мысль промелькнула и благополучно растаяла, как утренняя дымка на жарком солнце.

Что было дальше, рассказывать не стану, потому что офицеры и джентльмены никогда не рассказывают о своих победах на этом фронте. Ну а если кто-то и рассказывает, то, поверьте, это и не офицер, и не джентльмен…

Через некоторое время был приглашён уже другой горничной на завтрак. Первая-то сразу исчезла, на прощание одарила ласковым поцелуем, и пока я блаженствовал, быстро выскользнула за дверь. Платьишко накинула, а фартучек с наколкой так и скомкала в руках, не стала надевать. Словно застеснялась и решила поскорее исчезнуть. Замудряться не стал, её дело. Вины за собой никакой не чувствовал, всё у нас произошло по обоюдному согласию, ни к чему её не принуждал, скорее меня принудили, а я и поддался. Я такой доверчивый!