Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 97)

Китайцы, вообще говоря, пускались в путешествия не из любопытства, а чтобы пережить прозрение. Для них странствие сохраняло внутреннюю связь с паломничеством, пусть даже объектом поклонения в сильно гуманизированной (но без гуманизма!) культуре Китая был свет человеческого сердца. Чтобы войти в себя, нужно не делать усилие, не крепить хватку сознания, а как раз отказаться от всяких усилий, как бы распустить себя, отдаться, притом не вставая с ложа, нескончаемому странствию в жизни-сне. Уноситься вдаль, не отрываясь от родных мест и привычек уютного быта: вот подлинное пространство превращений, которые дадут новое видение мира, позволят скользить поверх всех вещей, оставаясь среди вещей. Такова природа пути: быть в мире, не будучи стесненным им.

Классическая формула из «Книги Перемен» определяет реальность так: превращение, которое проницает мир и так обретает качество долговечности. Распространяясь во все стороны, превращение собирает мощь бытия, не теряя свойств «текущего момента», пребывая всегда «здесь и теперь».

Нельзя одолеть мир, не пройдя сквозь него. Из какофонии земных звуков рождается небесная гармония. Даже массивный бык, разделываемый искусным поваром (см. гл. 3 «Чжуан-цзы»), радостно погружается в ритм вселенской жизни, «словно ком земли рушится на землю», или, если вспомнить другое классическое сравнение, как чистая вода выливается в чистую воду. Повар полагается на «небесное устроение» быка, некий принцип микро-организации мира, каковая есть со-вместность всех моментов бытия. И тогда от одного незаметного движения бычья туша распадается, что значит: приобщается к «небесной» полноте жизни. В отличие от Архимеда премудрый китайский мясник не ищет точку опоры, а дает быть всем превращениям мира, пребывая в точке «центрированности» бытия, она же точка… безопорности! Так мясник свершает «небесную работу» – чистую работу безграничной действенности, не оставляющую следов.

На Востоке жизнь пишется – не изображается – степенно-церемонно и с непоправимой точностью. Эта жизнь наделена твердой и упорной, как алмаз, субстанцией, так что ни одно событие не оставит на ней следа. Или скорее она мягка, как вода: ее зеркальная гладь ненадолго взволнуется от брошенного в нее «камня идеи» и опять придет к покою. Перед нами мир, который и предвосхищает, и превосходит себя, но никогда не предстоит себе. Мир, где еще ничего нет и уже нет ничего. Как увидеть такой мир? Кто может видеть его? Поистине, спрятанному (или спрятавшемуся?) в его утробе дано видеть только заимствованные образы и говорить в модусе церемонно-вежливой иносказательности.

Умеющий ходить не оставит следов. Умеющий говорить не заденет словом…

Небывалый, всегда только грядущий мир. Не-мыслимый социум, упокоенный во всеобщем забытье. Мир, досконально обжитый людьми и потому… забытый ими, как каждый из нас забывает свое тело, когда мы здоровы, или мастер-виртуоз забывает орудия и самый материал своего труда. «Дело мастера боится». Великое свершение остается незамеченным, хотя становится возможным благодаря необыкновенно чуткому бдению.

В Китае идеальным считалось как раз такое, небесное сообщество мастеров, где, строго говоря, никто ничего не делает, но все делается спонтанно и безупречно[19]. Примечательна эта раздвоенность видения между взглядом из бесконечной дали, в котором опознается нерушимый покой неначавшегося и завершенного, и взглядом, упершимся в актуальность происходящего, почти сведенным к физическому осязанию или, по завету традиции, «познанию на ощупь». Эти перспективы, как макромир и микромир, несопоставимы и непроницаемы друг для друга: одна всегда отсутствует в другой. В обоих случаях нет никаких внешних отношений, никакой предметности опыта. Реальность мирового со-бытия есть, согласно еще одной классической формуле, нечто «предельно большое, не имеющее ничего вовне себя, и предельно малое, не имеющее ничего внутри себя». Пересекать границу между тем и другим, переживая смену целой «картины мира», – значит испытывать бытие на прочность, предаваться чистой радости игры. Так ребенок бьет игрушку о пол, желая узнать, выдержит ли она. Кто опосредует и собирает эти несходные планы бытия в непостижимой цельности нетварного покоя? Неведомый «высший предок» или даже, точнее, «великая мать» всех явлений, «изначальный блик-облик» всех людей: родовая полнота человечества.

Если бескрайний простор хранит в себе глубину центрированности, то концом пути может быть только возвращение в родной дом. Путешествие по Китаю должно завершиться возвращением в древнюю страну лёсса: мир вечных снов о величии мира.

В тени Хуашани

Когда приезжаешь в китайский город – а это был Сиань в жаркий августовский вечер, – ноги сами несут в уличную толпу. Все-таки человек – социальное животное, и притом ему нужно не просто «людей посмотреть, себя показать», но нутром ощутить мощь человеческой массы и порадоваться ей, ведь в ней нам открывается «роковое родовое», бессмертное начало. Вот где начинаешь понимать, почему китайцы сравнивали жизнь с веселым плаванием в бурных водах. Вокруг кипит человеческий океан, пылают вывески, воздух наполнен криками торговцев и острыми, незнакомыми ароматами. Всякие мелкие закуски – кукуруза, грибы, кальмары, креветки и проч. – наспех обжариваются на грубых лотках и голод не утоляют. Только проглотил – и сразу хочется чего-нибудь еще. Рядом разложена бижутерия и прочая мелочь. Взгляд скользит от одной вещицы к другой, а сами товары в Китае, как все знают, неважного качества, сделаны скорее для скоротечного удовольствия, чем длительного пользования. Они – игрушки. Поиграл и сломал. За базаром, едва различимые в ночном сумраке, стоят невзрачные, хлипкие домишки. Их обитателям тоже предназначено жить веселой мимолетностью быта. В жилищах – та же беспорядочная скученность, в крестьянских домах перехлестывающая все границы: в гостиной перед домашним алтарем свалены в кучу мешки, коробки, всякий хлам, велосипеды.

Если предположить – а это предположение кажется мне единственно разумным, – что внутреннее коррелируется с внешним сущностно или на худой конец структурно, то свалка китайского быта должна указывать на необыкновенную тщательность духовного бдения – подлинного идеала китайской жизни. Согласно классическим формулам, просветленное сознание – «густое, тонкое и единое», его мир – это «чаща тьмы образов». Художник XV в. Шэнь Чжоу в надписи к картине «Ночное бдение» утверждал, что достигшему просветленности бдения дано чувствовать первозданный разрыв, зазор, пустоту в опыте, которые так тонки-плотны, что туда «нельзя воткнуть даже кончик волоска».

Все это означает, что хаос китайской жизни приковывает внимание к мгновению, к «мельчайшему», побуждает жить красотой эфемерного и, следовательно, учит все оставлять. Поразительное, даже парадоксальное свойство! Ибо, вникая, пусть даже невольно и автоматически, в каждое мгновенное переживание, сознание невольно пробуждается, встряхивается, дух открывает новые глубины своей чувствительности, и тогда за пеленой пляшущих теней вдруг прозреваешь в темной глубине неба… затаенное присутствие иного-одного: вечнотекучего хаоса. А мир, сваленный в кучу, еще откровеннее свидетельствует о своей цельности. Китайский город и есть такой образ хаоса – ошеломляюще цельный в своей беспорядочности. К хаосу приходят, оставляя, снимая, стирая все мысли, чувства и образы. Недаром Лао-цзы назвал бдение «чисткой темного зеркала». Эта работа хаоса сродни работе любви в буддизме или христианстве: она не прекращается ни на миг и даже составляет как бы ее бытийное подполье. Самое время вспомнить заветы древних «упражняться во всякое время» (Конфуций), «упражняться в постоянстве» (Лао-цзы). Поистине, мимолетность жизни – лучшее свидетельство непреходящего, и нет лучшего способа войти в вечность, чем предаться, довериться повседневности. Посреди житейского волнения, в оставленности всего и вся и, значит, в пред-оставленности человека себе, раскрывающей тайну его свободы, только и может родиться воля к совершенству. Вот где спрятан секрет необыкновенной жизненности Древнего Китая.

На следующее утро отправляемся на вокзал скоростной железной дороги – нового китайского чуда. Куда только подевался хаос быта Поднебесной, она же всенародное под-небесье, которое прячется в самом себе! (Подозреваю, что он теперь прячется внутри компьютерных систем.) Быстрый, комфортабельный поезд за сорок минут домчал нас до городка у подножия горного массива Хуашань, старинного центра китайского даосизма. Как почти все знаменитые горы Китая, Хуашань теперь превращена в заповедник с красивыми видами аттракцион, и подвижникам Дао пришлось отступить под натиском смелого нового – читай: наглого и жульнического – мира турбизнеса. Из кабинки канатной дороги, поднимающей посетителей к вершине, можно видеть заброшенные домики и пещеры отшельников. Даосы отступили, но не ушли. Они укрылись в монастырях и оттуда совершают набеги на знаменитые пики Хуашани, проводят там свои «семинары». Наш путь лежит в один из таких оазисов древней мудрости, именуемый Институтом Яшмового источника. Институтом заведует наставник Су Хуажэнь, и он согласился обучать новичков из России гимнастике, дарующей долголетие.