Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 53)

Вечность бескрайних пространств падает на землю каплями невидимого дождя.

Примечание 2011 года. Эти заметки составлены по впечатлениям от нескольких подъемов на Мордо. Со времени их написания минуло два года, и в жизни обитателей горы произошли кое-какие изменения. Зиму они стали проводить в заброшенном доме у кумирни, завели буйвола и двух лошадей для переноски тяжестей, положили прочные мостики через ручей, чтобы паломники могли подниматься без опасения за свою жизнь. Молодой послушник не выдержал тягот жизни на горе и вернулся домой. Только Пэмацу исправно ведет хозяйство на бонском святилище, но и ей время от времени приходится спускаться в Даньба, чтобы заработать немного денег.

Примечание 2017 г. В последнее мое посещение окрестностей Даньба я узнал, что Пэмацу вышла замуж и ждет ребенка. Бонский лама еще жил в «самопроявившейся» пагоде, но что с ним стало потом, я не знаю.

Острова в океане

Тайвань

Тайбэйские шоу

Классик уподоблял жизнь театру, а людей актерам. Теперь все наоборот: театр стал жизнью, а актеры изображают людей. Хочу поделиться впечатлениями от двух очень разных публичных шоу в Тайбэе, столице Тайваня, не собираясь морализировать по их поводу. Пусть читатель сам судит о коллизиях и странных сцеплениях современной жизни, которые отобразились в них.

По старому крестьянскому обычаю Тайбэй просыпается рано. С рассветом город наполняется стрекотом мотороллеров, гулом утренних базаров и криками торговцев, продающих еду на завтрак. Но каждый год 28 сентября на улице Большого Дракона в старом центре тайваньской столицы к обычному городскому шуму добавляются малознакомые современному человеку звуки. Они доносятся из расположенного здесь храма Конфуция. Издает их экзотический оркестр, который состоит из набора каменных пластин – литофонов, дюжины бронзовых колоколов, гонга и большого барабана. Оркестр исполняет ритуальную или, как ее раньше называли, «изысканную» музыку древности. Никаких душеподъемных маршей и возбуждающих мелодий – только сухая череда нот, которые обозначают тон и ритм, приучая слушателя вслушиваться в «чистое звучание» и так воспитывая в нем чуткий покой духа. Современному неврастеническому горожанину, приученному к пьяняще-сильным ощущениям, такой музыкальный аскетизм будет, наверное, в тягость. Но момент обязывает: металл и камень поют по случаю дня рождения Конфуция – первого мудреца и образцового учителя Китая. А построенные аккуратными рядами танцоры в шелковых халатах, с топориками и щитами в руках, исполняют ритуальный танец тех давно ушедших времен. Танец прост, как древняя музыка: шаг вперед, назад и в сторону, сдержанный поклон. Для истинного ценителя церемоний, каким был Конфуций, дело ведь не в зрелищности, а в правильном исполнении, которое, конечно, требует правильного духовного состояния. После танца – жертвоприношения, совершаемые все в той же торжественно-бесстрастной, современному человеку кажущейся детски-наивной манере.

Чествование Конфуция начинается очень рано – в пятом часу утра. Тоже древний обычай, по-своему практичный и мудрый: кто хочет быть здоровым и богатым, должен вставать рано. Аудиенции у императора тоже начинались с рассветом: власть является людям с сиянием дневного светила. А театральные представления могли идти по ночам даже в отсутствие публики, ибо предназначались не людям, а богам. Все дело в том, что в старом Китае представление не отделялось от ритуала, а для церемонии зрители не обязательны. Точнее, участники церемонии сами же являются ее зрителями, они и действуют, и наблюдают свои действия. Так они развивают, утончают свое сознание. Но самолюбования тут меньше всего. Торжественность ритуала проистекает из чувства связи человека с вечным в себе. Мудрый, говорили древние ученики Конфуция, выбирает великое в себе и потому способен расти духовно. Это означает, помимо прочего, что он состоит во внутренней, живой связи с усопшими предками и богами и, более того, с вечноживым началом в жизни вообще. Это единение людей и богов, живых и умерших нельзя показать или доказать, о нем можно только свидетельствовать. В сущности, оно удостоверяется опытом таинственной зеркальности бытия, спонтанного явления нашего темного двойника, которое опознается нами прежде, чем мы можем осознать самих себя. В этом опыте абсолютной Встречи никто ничего не передает, но все передается. Ритуал и есть символ такой связи, которая отсутствует в любом «объективном» знании, во всем понятом и понятном. В нем и благодаря ему жизнь опознается как декорум внутренней правды.

Праздник памяти Конфуция или театральное представление (которое в Китае мыслилось не как зрелище, а как игра, чистое действо, возобновление упомянутой выше отсутствующей связи миров) могут идти в темноте и без зрителей потому, что удостоверяют нераздельность сокровенного и орнаментального за пределами отстраненного взгляда субъекта. Опыт встречи дается прежде, чем при свете дня появится мир вещей и параллельный ему мир идей. Ночной сумрак – вот мир китайской живописи. И недаром конфуцианская традиция требовала от своих приверженцев устранять дурные мысли прежде, чем они проявятся в уме. «Не делай ничего дурного даже в темноте», – гласит древняя конфуцианская заповедь. (Кажется, до нас она доходит в виде псевдоконфуцианских изречений о трудности поисков «черной кошки в темной комнате».)

Современные исследователи разбирают по косточкам «учение Конфуция», но для меня ключ к пониманию Конфуциева наследия дают не теории, а два простых факта. Во-первых, Конфуций не писал книг, а только высказывался по разным поводам: он явно дорожил непосредственным общением больше отвлеченных умствований. Во-вторых, Конфуций превыше всего ценил ритуалы и предметы, к ним относящиеся: одеяния, регалии, инсигнии, музыкальные инструменты, жертвенные сосуды, экипажи, связки бамбуковых книг. Более того, в самом Конфуции его ученики и потомки совершенно исключительное значение придавали его личным вещам и манерам, вообще образу жизни. Древний историк Сыма Цянь спустя четыре века после смерти Конфуция записал: «Я побывал на родине Учителя и видел его покои, его колесницу и одежды, его сосуды для жертвоприношений и ученых мужей, совершавших в урочные часы торжественные обряды. Я преисполнился благоговения и не мог заставить себя покинуть этот дом. Среди владык мира немало было таких, чья слава умирала вместе с ними, а память о Конфуции, даром что носил он платье из холста, любовно сберегается вот уже более десяти поколений. Не зря зовут его величайшим мудрецом!»

От философов европейской Античности остались только мысли. Их жилища, вещи и сами могилы давно преданы забвению. А на родине Конфуция в полной сохранности стоит его дом, набитый старинными вещами (сейчас не так важно, подлинными или нет), на кладбище рода Конфуция почетное место отведено его могиле, существует полная генеалогия потомков мудреца, которых к настоящему времени раскинуто по миру ни много ни мало более трех миллионов человек! Кстати, подготавливается новое издание этой генеалогии, куда наперекор обычаю, но в духе нынешнего времени будут включены и все женщины прославленного рода. Феминизм проник даже в твердыню патриархальной культуры Китая.

Что означает это любовное внимание к личным вещам, характеру, поведению человека? Речь идет о предметах столь же уникальных и неповторимых, как и жизненные «случаи», которые на самом деле и побуждают нас говорить и притом говорить что-то новое. В этой непреходящей оригинальности вещей и устных высказываний только и может запечатлеться уникальная личность. Истинно человечный мир бесконечно разнообразен. Поэтому человека нельзя придумать. Его можно только открыть. В лице Конфуция человек в Китае впервые открыл себя, встретился с собой и… остался навсегда. И этот открывший себя человек не может остаться (с) собой без культуры, утверждающей все уникальное и своеобразное.

Литературная форма конфуцианской традиции, кстати сказать, точно воспроизводит двуединство сокровенного и орнаментального в ритуальном действии. Ее ядро составляют лаконичные афоризмы, которых как бы дополняют, орнаментируют исторические анекдоты. Первые указывают на правду внутреннего опыта, вторые – на явления жизни как декорум сокровенной правды духа. Тайна Конфуциевой церемонности – сама несокрытость молчаливой работы нравственного совершенствования, которая делает человека воистину человечным.

Хотя чествование Конфуция не предполагает сторонних зрителей, а должно свершаться в глубине сердца каждого, оно не лишено политического подтекста. При Гоминьдане годовщина рождения Конфуция была официальным праздником, и в этот день на острове чествовали всех учителей. Новая власть этот праздник отменила. Теперь на нее сыпятся обвинения в некомпетентности, коррумпированности и пренебрежении общественной моралью. В этом потоке критики нет-нет да и всплывет имя первого учителя Китая. Накануне праздника Конфуция близкая к оппозиционным кругам газета назвала одной из причин нарастающего брожения в тайваньском обществе неуважение нынешнего правительства к памяти Конфуция. Зато администрация Тайбэя, контролируемая Гоминьданом, провела нынешнее празднование с особенным размахом и дополнила его международной конференцией, на которую съехались поклонники Конфуция почти из всех стран «конфуцианского ареала» за исключением КНР (и Конфуций не может быть вне политики). Зрелище по-своему любопытное, дающее редкую возможность наблюдать особый, сверхнациональный человеческий тип, выкованный конфуцианством. Это тип книжника-эрудита, бледного и высохшего от ученых занятий, но степенного и учтивого до невозможности: шагу не ступит без извинения и поклона. За избыточной вежливостью, достойной чеховского юмора, скрываются необычайная чувствительность духа, обостренное бодрствование сознания.