Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 34)

Итак, духовное постижение и физическая данность мироздания сходятся именно по своему пределу или, проще говоря, по своему… отсутствию. «Сознание Будды сливается с основанием каменных колонн», – гласит буддийский афоризм. Оттого же затворничество в горах есть подлинное основание и оправдание всего жизненного уклада Тибета. Тибет (как на свой лад и Россия) – святая страна потому, что в нем были и все еще есть «сидельцы в камне», святые подвижники. Монастыри – это, конечно, нужно и важно, но даже сто монастырей не заменят одного затворника, как сто писарей не заменят одного писателя. Без подвижника не будет пробуждения от спячки бытия, не раскроется тайна народного упования. Та же ориентация на затвор лишила самостоятельной значимости в Тибете не только «цивилизацию», но и саму «культуру» (а ведь мы привыкли мыслить быт в этих понятиях, да еще противопоставлять их друг другу). Она не дала возможности появиться в Тибете культуре светской любезности, а равным образом интеллигентски-брюзжащей «общественности». Религия в «стране снегов» поглотила общество, ее духовные вожди или, точнее, человеческие инкарнации Будд стали выполнять обязанности администраторов. Это серьезный выбор, который едва ли способен оценить европеец. Но он более понятен русскому, в котором как-никак живет наследник Московского царства.

Последствия этого выбора покажутся современному человеку странными или даже нелепыми. Тибетская культура сохраняется в ее традиционной изысканной сложности и богатстве там, где она освящена религией, – например, в культе, архитектуре, декоруме быта. Но заботливое внимание к благочестию и его многочисленным атрибутам соседствует с полным пренебрежением к профанным сторонам жизни, к собственно материальной стороне повседневности. Или, глядя на вещи в несколько ином ракурсе, привычка к непосредственному контакту с духовным миром в глубине природного бытия приучила тибетцев и к полному приятию материально-низменных сторон жизни. Мусор, грязь, нечистоты, стаи бездомных собак – такая же неотъемлемая часть тибетского быта, как хождение на богомолье. Остается фактом, что духовный подвиг не требует жизненного комфорта и воспитывает равнодушие к окружающей среде, ведь он требует смотреть сквозь «пыль мира», прозревать тайну внутренней глубины жизни. Он учит той радикальной, абсолютной бедности, в которой только и можно воистину переживать актуальность бытия, воспринимать жизнь в ее первозданной чистоте. Это означает на самом деле, что подвижник оставляет все, чтобы… все ему осталось. А те, кто привязаны к жизненному комфорту, должны честно определить для себя, насколько небесное блаженство совместимо с благами материальной цивилизации и готовы ли они отказаться от всего «земного»? Царствие небесное ведь не падает с неба, а силою берется. Силой воли.

Глядя на убранство тибетских храмов, на таинственно-изощренный декор интерьера в покоях высоких лам, постепенно начинаешь понимать, что тибетцы приучены жить в непосредственном общении, живом контакте с изящной сложностью духовного мира. Для них не существует параллелизма материального и духовного бытия, той Архимедовой точки отстраненности от окружающего мира, с помощью которой они могли бы перевернуть вселенную. Для них земной мир продолжается в мире потустороннем, проваливается в него, пребывает в нем как отражение в зеркале, и подлинное средоточие мира, его сердцевина, центр мировой сферы – это действительно пустота зазора между телом и тенью, которой невозможно предстоять и тем более противостоять. «Что снаружи, то и внутри», причем это «внутри» первичнее и выше внешнего, а внешнее – тень и отблеск внутреннего. Следовательно, без иерархии нельзя, но всякая публичность обманчива.

Но ради чего тибетцы решились отказаться от комфорта цивилизации, разумности светской культуры, добродетелей «прогрессивной общественности», даже религиозного оправдания рода и семьи? Исключительно ради привитой, главным образом, буддизмом (но проповедуемой любой религией) идеи всечеловеческого единства в акте подвижнического самоотречения. Затворник, отринув мир, жертвует собой за всех и ради всех. Он более всех других человек мира, Единство всего живого и даже всего сущего есть для него неоспоримый, самоочевидный факт внутренней жизни. Его мудрость заключена, как говорят тибетские учителя, в постижении истины «бесконечного множества» вещей, внутренней правды каждого момента существования. Он потому и бессмертен, что живет заодно со всеми, и ему каждое имя – родное. Речь идет о единстве настолько прочном и глубоком, что на поверхности жизни оно может представать своей противоположностью. В стране высокой духовности нужно особенно внимательно стеречь свой карман. Хрестоматийный пример – поступок проводника Николая Рериха в его первой тибетской экспедиции. На третий день путешествия этот знаток путей в Шамбалу увел из лагеря лошадь, нагрузив на нее столько скарба, сколько она могла свезти. Когда однажды мой русский спутник попросил сопровождавшего нас тибетца передать деньги его больному и нищему знакомому, наш тибетский друг ответил, что никому не может доверить эти деньги и передаст их нуждающемуся лично. Много раз я замечал, что уровень доверия тибетцев друг к другу и их способность к деловому сотрудничеству приближаются к нулю.

Слабость самоорганизации тибетского общества – очевидный факт тибетской истории. Столь же очевидно, что тибетцам пришлось дорого за нее заплатить. Но все-таки этот факт указывает, сдается мне, на прочное духовное, по ту сторону общественных институтов лежащее, несознаваемое, как инстинкт, духовное единство тибетского народа. То самое единство, которое основывается на самых глубоких слоях душевной жизни, первичных всеобщих фантазмах, и потому не нуждается во внешних формальностях. Рыхлое, аморфное на вид тибетское общество крепко схвачено изнутри дисциплиной и мифологией духовных школ, воспроизводящих с безупречной точностью архетипы тибетского миросозерцания. Далай-лама очень мудро требует для Тибета не самостоятельного государства, а сохранения народного тела, каждая частица которого проницает все прочее, не имея с ними внешней связи. В споре с Китаем, где для тибетцев отсутствует собственно политическая составляющая, жителям «страны снегов» нечего терять. Лишившись всего, они, поистине, обладают всем. Отсюда величественное спокойствие и сдержанность их позы.

Все уже имеет и не держится ни за что тот, для кого всякая вещь оправдывается своей инаковостью, противоположной перспективой видения, требует взгляда «с той стороны». Рассказывая о своей стране, тибетские космографы начинают с описания всего мироздания, постепенно переходя к земному миру, потом к Индии и наконец к Тибету, словно приближаясь к нашей планете из космоса. Политические решения в Тибете принимали на основании «небесных видений». В монастырях того же Восточного Тибета хранятся списки великих подвижников, достигших нирваны или даже еще только готовящихся войти в нее. Кто увидел их судьбу?

Буддийская теория кармы и перерождения душ воспитывает в тибетцах почти ницшеанскую любовь к дальнему. Тибетские пастухи, подобно русским охотникам в Сибири, обязательно оставляют на отдаленных пастбищах запас еды и топлива для будущего путника. Тибетские крестьяне всегда охотно пускают в дом проезжего незнакомца, даже иностранца. Все это еще можно объяснить материальными условиями тибетского быта. Гораздо труднее объяснить с этих позиций, почему лучшей посмертной участью в Тибете считается не лечь в могилу, на которую приходили бы потомки, а отдать свое тело на съедение птицам? Даже питаться человеку, по тибетским понятиям, нужно не для себя, а для того, чтобы иметь возможность помогать другим. А вот еще один удивительный штрих, обнаруженный мной в записках марксистского философа Вальтера Беньямина: когда тот приехал в Москву в декабре 1926 г. и поселился в гостинице «Москва», то, к своему изумлению, обнаружил, что почти все комнаты на его этаже были заняты тибетскими ламами, которые все время держали широко открытыми двери своих комнат. Гостю из Германии объяснили, что таков обычай секты, к которой принадлежали экзотические постояльцы. (Было бы интересно узнать, что делали духовные посланцы крыши мира в таком месте и в такое время.) Я справился насчет этого факта у тибетцев, и они подтвердили, что обычай не закрывать дверей в келью действительно существует среди «сидельцев в камне», тем более что в горной пещере дверей не бывает. Более того, и простые тибетцы раньше держали двери своего дома открытыми в течение дня или на Новый год (прямая противоположность китайским обычаям).

Но пора отвлечься от отдельных фактов и вспомнить главную истину религии тибетцев: все живые существа живут в пространстве «одного тела» Будды и связаны между собой, как члены тела, безусловной связью по ту сторону всех понятий и ценностей. В этом пункте тибетское – и вообще всякое восточное – общество обнаруживает удивительное сходство с современным понятием «разобранного», «разделанного», «бездействующего» общества, так сказать, постобщества, где растворение, преодоление всех общественных форм, демобилизация всех общественных сил, исчезновение самой идеи абстрактной общественности неожиданно выявляет некую безусловную, неуничтожимую социальность в человеке. Неустроенный, разобщенный с виду Тибет учит глубине и силе человеческой социальности.