Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 2)

В равной мере не является истинным путешественником тот, кто видит в далеких странах только дикость, невежество, грязь, безнравственность. Такой человек попросту отказывает себе во встрече с миром и обречен вернуться домой с пустыми руками. Но он в известной степени более искренен, ибо знает, каким должен быть, и сознательно самоутверждается за счет других.

А что сказать о положительных любителях путешествий? Исторически самую раннюю категорию среди них составили паломники и странники, мечтавшие приобщиться к святости на Земле. На Западе паломничество отразило противостояние людского и божественного, земного и небесного: скудость земного бытия и человеческая немощь только лучше оттеняли божественное изобилие небесной жизни и его силу. Противопоставление божественного и человеческого закономерно привело к их взаимному обособлению. Появилась возможность путешествия в миру ради познания человеческой земли. Путешествие как составная часть краеведения, т. е. в качестве познавательной экскурсии, могло иметь и в действительности имело, как вся европейская культура Нового времени, мистико-романтические обертоны, питавшиеся интересом к фольклору. Тем не менее в своей основе краеведение было гуманитарным проектом. Экскурсант ищет в мире свидетельства человеческого – и значит, собственного – величия.

Когда рухнул модернистский гуманизм, коллизия божественного и человеческого полюсов мира утратила былую остроту. Человек очутился в мареве электронных бликов равно всем доступных и потому пошлых. Путешествие деградировало до развлекательной, равнодушной к поиску жизненной правды индустрии туризма – одного из многих проявлений постгуманистического нигилизма. Но как раз в этой низшей точке человеческого падения забрезжила перспектива новой смычки, даже единства трансцендентного и имманентного начал в идее постсекулярной духовности и, главное, в заново открытом идеале самодостаточной, мудрой жизни. Тысячелетний спор земного и небесного, божественного и человеческого начал теперь может смениться их примирением и даже союзом. На этом пути Восток способен сказать свое веское слово.

Без сомнения, нынешний интерес к путешествиям – один из ответов на кризис современной цивилизации или, можно сказать, идеи самодовольно-замкнутого существования, веры в спасительность домашнего уюта. Человек в просторе всемирности не имеет корней и открыт бездне грядущего. Но нарисовать портрет путешественника bona fide, путешественника-философа непросто – слишком расплывчат и смутен этот портрет. Ведь мы имеем дело с человеком в пути, вечно уходящим от себя только для того, чтобы придти к себе. Странно, но факт: чем больше мы открыты миру, чем больше выходим в мир, тем ближе мы к истине нашей внутренней жизни, которая есть не что иное, как открытие мира заново, «вторичная наивность». Как сказал Герман Кайзерлинг, один из самых талантливых путешествующих философов в истории, кратчайший путь к себе лежит вокруг света. Нигде не чувствуешь себя настолько в своей тарелке, как на улице незнакомого восточного города или в далеком пустынном краю. Путешествуя, убеждаешься в том, что человек богат не деньгами или идеями, а… всем миром. Кто вместит в себя мир и наполнит миг вечностью, кто откроет в себе нечеловеческое, тот осуществит сполна свою человечность.

В конце концов переоткрытие мира зависит от нас самих. Нам принадлежит как раз то, чем мы не обладаем. Мир расцветает в сердце того, кто с царственной щедростью предоставляет миру быть таким, каков он должен быть, и как раз поэтому не может не быть. Дарующий не может не стать несравненным, подлинно Единственным. Вот действительная награда путешествия, которое должно свершаться одновременно в мире и внутри себя.

Поистине, сыну человеческому негде преклонить голову, потому что именно он освобождает пространство мировой жизни и без него мир не может состояться, т. е. стоять в своей небесной оси вместе со своей инаковостью. Странничество, взвешивающее миры в цельности мирового Все, – вот первая правда человека, отправная точка его духовного, а равно исторического пути. Жизнь странника – это не статичное, счислимое «от» и «до», а вечный порыв, устремленность из пространства и времени к вездесущему и всевременному. Азия же важна и ценна тем, что воочию демонстрирует опытному наблюдателю, как возможна преемственность впечатления и понимания, чувства и мудрости и как одно обусловливает другое, подобно полюсам одной оси. Это достигается способами неизвестными западной мысли, слишком скованной интеллектуализмом с его расщепленностью бытия и мысли, духа и материи, субъекта и объекта, трансцендентного и имманентного и т. д. Азия, напротив, предъявляет целостный и притом динамический образ мира, где все существует совместно, бытие есть событие (именно со-бытие), континуум перемен, в котором все вещи существуют по собственному пределу. Бессмысленно спрашивать, что именно существует в этом мире. Здесь важно знать, как вещи соотносятся друг с другом. Человеку же дано открыть в соответствиях всего сущего нравственно значимую со-ответственность человеческих сердец. Переход от соответствия к соответственности как раз очерчивает пространство взаимодействия, даже взаимного проникновения впечатления и прозрения. Это и есть в буквальном смысле Путь: единство действия и понимания, разумный и нравственно оправданный шаг в будущность.

Так проявляется смысл путешествия из самой семантики этого слова: путешествие есть шествие по Пути. Шествие куда? От ограниченного, относительного события-свершения к свершению безусловному и всеобщему. Шествие кого? Того, кто идет от не-себя к не-Себе: от самоочевидной, но ускользающей интуиции индивидуального «я» к еще более неуловимому, но и более убедительному переживанию глубинной подлинности своего бытия, опознанию «отца множеств» (Лао-цзы) или, как говорят тибетские ламы, «правды неисчерпаемого множества вещей». Ведь путь есть чистая конкретность, он не имеет никакой идеи и чем менее он представим, тем более реален. Восточная мудрость не может отвлечься от предметности вещного мира. Более того, от конкретности вещей она ведет к еще большей конкретности типов переживаний, чистым качествам существования. Речь идет о единичностях, вовлеченных в столь же бесконечно утончающуюся сеть соответствий, и в этом пространстве сообщительности всего и вся, в этом вселенском кристалле, полупрозрачной дымке бытия уже неразличимы его актуальные и виртуальные измерения, все может быть всем. Мы имеем дело не с фактами, сущностями или даже образами, а с клубками связей, сгустками коммуникаций, иерархиями сил. В них осуществляется загадочная для европейского ума истина Востока: ин-у цзы-жань, «в соответствии другим будешь самим собой». Вот откуда идет точность и убедительность прозрения, которое всегда есть именно прозрение глубины сознающего опыта. В нем мы проходим путь от факта к фактичности, от реального к реальнейшему, «из славы в славу».

Отсюда странно-иносказательный – не то метафорический, не то метонимический – язык восточной мудрости. Язык метафорический, поскольку он расширяет единичное существование до вселенских масштабов. И язык метонимический, поскольку он всегда сводит виртуальную перспективу событий к вещности вещей, к конкретности обстоятельств. Эти два измерения умудренной речи Востока задают и два возможных пути ее интерпретации: либо к распредмечиванию и сохранению символической глубины смысла, либо к опредмечиванию и утверждению мира в его актуальности. Последнее чревато отождествлением символических типов, этих «небесных про образов» вещей, с их предметной данностью, а это – непозволительное упрощение, которое обрекает восточную традицию на забвение собственных основ и капитуляцию перед познавательными установками Запада.

Восточная мудрость кажется темной и путаной, но ее источник как нельзя более прост. Это опыт нашего тела, телесного присутствия в мире, бессознательных, домыслимых соответствий и синтезов телесной жизни. Это, как говорили на Востоке, «одно тело», единотелесность всего сущего, пустотная цельность, в которой все равно далеко и близко, тождественно и различно. Это тело всеобщего (само)подобия, где нет вещей, а есть только функции, и сам Великий Путь мироздания есть совершенная функциональность всех функций. На Востоке нельзя «смотреть на мир» и тем более искать ту Архимедову точку опоры, которая позволит мир перевернуть. Путешественник-мудрец на Востоке оставляет мир, чтобы оставить, предоставить всему пространство свободы. Он находится в сознательной сообщительности с мельчайшими метаморфозами бытия прежде и помимо рефлексии. В его идеальной восприимчивости мир предается раз-деланию: одновременно обращается в небытие и творится, разделяется и собирается в единичность Единого.

Собранные в этой книге заметки – нечто вроде журнала лабораторных испытаний жизни как путешествия. Кажется, Азия во всех своих образах представляет одно и то же событие пресуществления (опустошения/освобождения) материальных форм в непостижимо сложный ритм живого мироздания, прекрасный в своей единственности цветок бытия. Ритмы ставят границу вещам, но высвобождают их потенциал. Они убивают, чтобы оживить. Владение потенциями-смыслами явлений дает власть и даже бессмертие. Но этот круговорот впечатления-прозрения неопределим и неподвластен логическим связям. В нем цельность (ра)скрывается в уникальности каждого момента существования, в нем все едино в той мере, в какой отличается от всего другого. В нем во мраке вездесущей предельности разлит мерцающий, «летучий» свет вечнопреемственного События. Конкретность впечатления неустранима и, более того, даже многократно усиливается в духовном прозрении, превращается в чистую – допредметную и домыслимую – качественность переживания. «Не гонись за далеким, пренебрегая близким», – наставляют китайские учителя. Не потому, что далекое неважно. Просто оно всегда уже присутствует здесь и сейчас. Кто серьезно относится к морали, должен помнить слова Ницше: далекое будущее – мера сегодняшнего дня. Путешествующий в «одном теле» мироздания – из когорты таких моралистов.