Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 105)
На обратном пути наставник Су заставляет нас попробовать еще один продукт вездесущего китайского китчизма: спуститься с горы по желобу на манер бобслеистов. Только китаец может сделать забавой такой странный способ передвижения! Тебе выдают перчатки с фартуком, садишься на копчик, задираешь ноги и мчишься вниз в позе просветления, чувствуя, как «пупок упирается в подбородок». Тело возвращается к аморфности и полноте хаоса, становится
Внизу еще один большой даосский монастырь, тоже разрушенный. Теперь там несколько насельниц. Высокая румяная монахиня, поднимает ведро с водой по длинной лестнице перед храмом. Поравнявшись с нами, склоняется в поклоне и широко улыбается в ответ, закрывая рот рукой.
Что-то многовато на Ванъушани разрушений. Может, потому, что женскому началу девственная пещера ближе, чем цивильность? Матерь мира не строит, а рождает – без всяких норм и даже благ цивилизации. Как в таком случае оценивать тот факт, что именно в этих местах орудовал герой знаменитой притчи «Юй-гун передвигает горы», восславленный Мао Цзэдуном? В агитпропской версии Юй-гун, задумавший срыть Ванъушань, – образец служения общему благу, и в ней, конечно, не упоминается, что начал он работу уже глубоким стариком и что передвинуть гору ему помогли боги. Между прочим, старые комментаторы видели в Юй-гуне образец преданности учебе. А может быть, Юй-гун просто по-мужски служил «матери мира»: совершил, сам того не ведая, «творческое разрушение»? Эдакий китайский Бакунин…
Теперь в окрестностях Ванъушани (слава богу, не на самой горе) то и дело попадаются памятники Юй-гуну в образе мускулистого пролетария: еще один китч, на сей раз модернистский.
Самой памятной оказалась поездка по местам, связанным с жизнью знаменитого даоса-медика Сунь Сымяо, которого после смерти наградили титулом «патриарха врачевания». Сначала мы приехали туда, где Сунь лечил больных. Сохранилось углубление в камне, которое служило великому врачу ступой для приготовления лекарств. На соседнем камне Сунь любил сидеть, изучая медицинские книги. Под камнем кто-то услужливо начертил контур его ступней.
Храм и могила Сунь Сымяо находятся в деревушке, затерянной среди гор. Старые дома из сырцового кирпича, размашистые черепичные крыши. Улочки-тропы, небрежно выложенные отесанными камнями. Из таких же камней сложена лестница, ведущая к храму Суня. На одной ступеньке кто-то уже недавно – упрощенными иероглифами – выложил белыми камешками: «Если сердце искренно, будет духовная сила». Позади храма – могила Сунь Сымяо в форме, как было принято в древности, «конского крупа». Прямо у могилы огороды. В деревне тихо. На улицах ни души. Горный пейзаж, открывавшийся с площадки перед храмом, навевал все тот же музыкальный покой. Все как везде: «Дети Желтой Земли кутаются в истертое одеяло ветхих небес».
Только в соседнем доме два женских голоса одновременно и громко пели на разные лады. Один декламировал сутры под размеренный стук колотушки. Другой, визгливый и хриплый, но профессионально поставленный— явно звучало радио или компакт-диск – выпевал какие-то куплеты. Мне сказали, что это ария на местном диалекте, и она посвящена серьезным историческим событиям. Но тон ее был как будто пародийный, насмешливо-частушечный.
Два голоса, две совсем разные интонации из одного дома. Сумбур звуков посреди непременного домашнего бедлама. Как огороды у могилы мудреца или груда хлама перед домашним алтарем. Один голос словно освящает, освещает лучами вечности быт, без которых в китайской жизни нет красоты. Слушая его, понимаешь, что прекрасный пейзаж и вечная неприбранность, какая-то ненарочитая заброшенность китайской деревни имеют общую основу: чистую спонтанность бытия, бездну хаоса, которая отсутствует в себе, сама себя не знает. Другой голос отмечает встречу непостижимой естественности жизни с покоем Неба. А в результате получается, что низовая, «народная» культура в Китае питается пародированием культуры элитарной и тем самым, как ни странно, сама питает традицию. На руинах высокого стиля пародия удерживает память о его величии. И китч удостоверяет святость духовных отцов в эпоху, когда в нее уже не верят. «Отступив – завладеешь».
Китайские мудрецы утверждали, что все есть подобие и полная естественность жизни кажется чудом. Вездесущность подобия освобождает, ибо она не обязывает ни принимать мир, ни отвергать его. Дело человека – хранить тончайшую, вечно ускользающую грань между действительностью и ее подобием. Среди всеобщей двусмысленности на его долю остается безупречная искренность отношения к миру. Человек воистину защищен только этой открытостью первозданному зиянию мира-хаоса. Хотя бы потому, что она предшествует всем мыслям и поступкам. «Искренность сердца дает духовную силу».
Чунцин и Дацзу
Быстро бегают нынче китайские поезда. Расстояние от Чэнду до Чунцина в 320 км поезд преодолевает за два часа. А местность гористая: только вырвешься на просторную долину, сразу в ущелье или в туннель. Не успеваешь разглядеть пейзаж за окном. Вот так, глазея по сторонам, но мало что видя, проделал я свое одиночное путешествие после того, как расстался со своими спутниками в Чэнду. Моей главной целью были знаменитые пещеры со скульптурами в местечке Дацзу. Оказалось, что из Чэнду туда не ходят ни поезда, ни автобусы. Решил ехать в Дацзу через Чунцин – путем хоть и кружным, но надежным. Это было правильное решение. Сойдя с поезда в Чунцине, я сразу же наткнулся на турагентство, предлагавшее поездки в Дацзу. Недолго думая, купил путевку, и меня с почетом и дружескими разговорами доставили в гостиницу, откуда на следующее утро экскурсионный автобус отвезет меня в Дацзу.
Отдохнув в просторном гостиничном номере, собрался на прогулку. В душе разгорелся азарт путешественника: понять невидимый фокус, скрытую пружину жизни незнакомого города. Первое впечатление: город жадно тянется вверх как роща молодого бамбука. Вдоль извилистой ленты реки взметнулись вверх ряды многоэтажных домов, кое-где дорастающих до маленьких небоскребов. Они строятся целыми кварталами, а по ночам слепят глаза разноцветной иллюминацией. Синие, желтые, багровые линии подчеркивают вертикаль этих домов-досок. Крутые подъемы – фирменный знак Чунцина, придававшие ему когда-то особую «романтику». Теперь они передали свой динамизм взлета экономике города: Чунцин – один из самых динамично развивающихся городов Китая. Неспроста его отделили от провинции Сычуань и превратили в автономный мегаполис наподобие Пекина и Шанхая. К тому же Чунцин несет на себе налет столичного шика и величия: он был столицей Китая в годы антияпонской войны. Эту особенность Чунцина новая власть постаралась перебить (но и подтвердить) рядом монументальных сооружений. Центром города – единственный известный мне случай – стал памятник Освобождению в виде, как уже можно догадаться, высокой стелы.
К этому памятнику, стоящему теперь посреди коммерческо-увеселительного квартала (метаморфоза в высшей степени символическая и характерная для современного Китая), лежит мой путь. Выйдя на четвертом (!) этаже через задний вход, я сразу наталкиваюсь на подъем. Дорога забирает вверх все круче и вскоре буквально превращается в общественный лифт. Поднявшись на лифте, выхожу на относительно ровную вершину большого холма, почти сплошь застроенную высокими офисными зданиями. В провалах дворов и площадей смутно виднеются массивные здания, выстроенные по западной моде 30–40-х годов, когда Чунцин был столицей. Как воины побежденной армии, они с достоинством отступили в сумрак истории и покорно застыли там всеми забытые, ко всему безучастные…
А буйная, пестрая жизнь равнодушно ушла вперед. Под искрящимися неоновыми вывесками бурлила уличная толпа – эта подлинная душа китайского социума. В одном месте под бдительными взглядами полицейских шло уличное представление, играл оркестр, и это был рок-н-ролл – вещь крайне редкая для публичной жизни Китая. В очередной раз удивляюсь способности китайцев собираться в кучу и приплясывать кто во что горазд, с готовностью выполняя распоряжения самодеятельного дирижера. Памятник Освобождению стоял на перекрестке двух пешеходных улиц в окружении западных символов роскоши: «Гуччи», «Прада», «Диор» и проч. (Тоже ведь по-своему символы освобождения.) Совсем рядом высился новенький, по-модернистски выстроенный в виде массивного параллелепипеда христианский собор. У собора кипела какая-то грандиозная стройка. Я не стал дожидаться окончания гуляний и знакомой дорогой вернулся в гостиницу.
С утра отправляюсь в Дацзу. После сотни километров быстрой езды по автостраде съезжаем в очередную зону тотальной стройки. Автобус останавливается у маленького храма, где буддийский монах читает проповедь проезжающим. У входа в храм висит слоган: «Сознание (буквально: сердце) равенства – это Будда». Рядом слова современного проповедника о том, что основа духовной жизни есть «импульс соответствия» или, если угодно, «спонтанная встреча» (ци цзи). Все правильно: человеческая природа (во всем подобная природе Будды) есть чистое безупречное соответствие всем метаморфозам мироздания. Равенство сердец – это уравнение двух неопределенностей: человека и мира. И мы живем, не имея никакого «предметного содержания» жизни. Жизнь в Будде – как вспышка молнии и промельк птицы в воздухе, след неуследимого. А невежды все ищут в буддизме «метафизические основания».