Владимир Малявин – Календарные обычаи и обряды народов Восточной Азии (страница 33)
Одним из самых известных и массовых видов развлечений является «перетягивание каната». Оно упоминается в памятнике XV в. «Тонгук ёджи сыннам», а также в сочинениях XVIII и XIX вв.[487]. «Перетягивание каната» широко бытовало в южных районах Кореи в начале XX в., особенно в провинции Северная Кёнсан.
Начиная с первого дня Нового года жители деревень делились на две партии — восточную и западную. В каждом доме собиралась рисовая солома, и из нее плелся огромный канат. В соревнующиеся группы объединялись и мужчины, и женщины, и юноши, и девушки. Восточная сторона веревки условно называлась мужской, а западная — женской. Соревнующиеся подбадривали себя криками: «Скорей! Сейчас посмотрим, кто будет петухом, а кто — курицей! Эй, тяни! Эй, тяни! Победа или смерть!»
Существовало представление, что победившая сторона будет защищена от холеры и других страшных болезней, а самое главное — в наступившем году ее ждет богатый урожай.
В некоторых местах несколько деревень и даже города делились на две партии и участвовали в этой игре. Наиболее умелые игроки пользовались заслуженной славой. Перед каждой группой развевались флаги, полотнища с написанными на них лозунгами. Когда игра достигала своей кульминации, болельщики били в барабаны и гонги, пели, танцевали, кричали…
На юго-восточном побережье страны, а также в окрестностях г. Тэгу участники нередко распевали песню, которая ведет свое начало с Имджинской войны. Исполнение песни во время игры в «перетягивание каната» с тех пор стало своеобразным предостережением против бед и напастей[488].
В песне упоминаются многочисленные «множества»: «вечернее небо полно звезд», «па морском берегу много песчинок», «на сосне много шишек», «в песне много звуков». Очевидно, первоначально они были своеобразными заклинаниями, магическими словами, призванными способствовать «множеству» и увеличению богатства, приплода, урожая в наступающем году. Не исключена возможность, что эти строки являются самыми древними, так же, как и формула «иди вон!» — для темного духа, для зла, для всякого рода несчастий и недугов.
Со времен государства Когурё (37 г. до н. э. — II в. н. э.) ведут свое начало «каменные сражения», которые, как о том свидетельствуют китайские династийные хроники, входили в состав сложных новогодних церемоний; в последних принимал участие ван.
В «Истории Северных династий» («Бэйши») читаем: «В первый день Нового года бывает зрелище на реке Пхэй-шуй (здесь, наверное, имеется в виду р. Тэдонган. —
Символика «каменных сражений», проводившихся в последующие столетия не только в 1-м, но и в 5-м и 8-м месяцах (являющихся началом соответственно лета и осени), т. е. в переходные периоды времен года, очевидно, первоначально была связана с идеей ритуального противоборства.
Во время этой игры две соперничавшие партии, представлявшие деревни, кварталы в городе или даже целые города, сходились друг против друга и бросали камни или гальку. Иногда для этого использовали специальные ремни. Головы и плечи играющих покрывались для защиты мягкими накладками. Нередко в результате подобных игр бывало немало жертв[491].
По свидетельству русских путешественников и исследователей, в конце XIX в. «каменные сражения» нередко сопровождались кулачными боями, сражениями палками и камнями. В книге М.А. Поджио «Очерки Кореи» имеется запись о кулачных боях, во время которых один город выставлял своих бойцов против другого, иногда один квартал — против другого, одна деревня — против другой. Число сражающихся доходило до 200–300. Подобные кулачные бои устраивались каждый год в новолуние в столице — в Сеуле. «Бой начинается на кулаках, но потом становится все ожесточеннее, так что бойцы пускают в ход палки и камни, — писал М.А. Поджио, — Нередко бывает, что горожане, следя за боем, сами увлекаются и бегут на помощь своим бойцам. При таких условиях борьба переходит в настоящее побоище, которое зачастую продолжается по нескольку дней… В отдаленных областях такие побоища между жителями деревень или кварталов одного города — явление весьма обыкновенное»[492]. Примечательно, что, как отмечает М.А. Поджио, «власти терпят подобные безобразия и для приостановления их не предпринимают никаких мер под предлогом, что эти кулачные бои не что иное, как забава, которая всегда разрешалась правительством»[493].
К этому свидетельству, основанному на литературных источниках, очень близко примыкает дневниковая запись полковника генерального штаба Карнеева, путешествовавшего в 1895–1896 гг. по южным провинциям Кореи. В конце февраля — начале марта 1896 г. Карнеев наблюдал в Сеуле «каменное сражение».
«Проходя однажды по западному участку сеульской стены, я увидел на открытой равнине две большие группы корейцев, расположившиеся одна против другой. По временам от каждой выделялось по нескольку человек, сходившихся как бы для драки; остальные следили за ходом драки, причем часто с криками, то наступали, то отступали, перебрасываясь даже камнями, — писал Карнеев, — Оказалось, что в феврале и марте (т. е. в Новый год по лунному календарю. —
Еще в начале XX в. в горах сохранялся обычай кидания горящих факелов в ночь полнолуния. Для этого соперничавшие деревни собирались на противоположных холмах. Как только всходила луна, они устремлялись навстречу друг другу с криками «Вперед! Вперед!», бросая горящие факелы, как гранаты, в своих соперников. Победившая сторона отмечает свою победу криками: «Да здравствует моя деревня!» Эта игра, представлявшая собой красочное, поистине фантастическое зрелище, редко приводила к несчастным случаям[495].
После празднования полнолуния 1-го лунного месяца новогодние торжества постепенно заканчивались. В деревнях начиналась подготовка к весенним полевым работам.
Японцы
В календарной обрядности японцев, как и всех народов Восточной Азии, первейшее место принадлежало и принадлежит Новому году. Это не только важнейший из зимних праздников, по и важнейший праздник вообще, имеющий большее значение для народной жизни, чем, пожалуй, все остальные праздники, вместе взятые. Не случайно в современной Японии именно на новогодний период падает наибольшая часть отпусков.
Место новогоднего праздника и связанных с ним обычаев и обрядов в традиционной культуре японцев наиболее ярко показал Кавабата Ясунари (1899–1972). В лекциях «Существование и открытие красоты», прочитанных им в Гонолулу в 1966 г., он рассматривает новогодний обычай сочинять короткие стихотворения (
Яркий, красочный, веселый новогодний праздник японцев всегда привлекал к себе внимание. Отмечая разнообразие новогодних обычаев и обрядов японцев, русский дипломат Григорий де Воллан в конце XIX в. писал: «Каждая провинция празднует по-своему Новый год, и можно было исписать целую книгу, если описывать все характерные обычаи японского народа»[497].
Действительно, для Японии всегда была характерна значительная этнографическая пестрота, обилие локальных обычаев и особенностей во всех областях традиционной жизни. Это создает определенные трудности при изучении любого японского обычая, так как общеяпонские особенности проявлялись через множество местных вариантов. Это относится и к празднованию Нового года.
Однако можно считать, что уже в конце эпохи Эдо (1603–1868) и особенно в период Мэйдзи (1868–1912) при сохранении локальных особенностей сложилась общеяпонская модель новогоднего праздника на базе нивелировки локальных сельских обычаев. Что же касается последних, то они и по сей день весьма разнообразны в разных областях Японии.
В конце XIX — начале XX в. входе быстрой модернизации и урбанизации Японии наряду с известными моментами вестернизации имел место своеобразный процесс, получивший название «движение за новую жизнь» (