Владимир Малянкин – Уоррен Питерский "чужой среди своих" (страница 1)
Владимир Малянкин
Уоррен Питерский "чужой среди своих"
О том, как выжить, когда выжить нельзя
Пролог. Похороны, на которых никто не плакал
Отпевание проходило в пустом соборе. Поп косил глазом на гроб красного дерева – таких в городе было три штуки, и два из них уже принадлежали покойникам с той стороны закона.
В гробу лежал маленький сухой старик в дешевом костюме, купленном, судя по этикетке, в 1985 году. Пальто, висевшее рядом на стуле, было еще старше.
На отпевании присутствовало семь человек. Трое – дальние родственники, приехавшие за наследством. Двое – соседи, припершиеся из любопытства. Один – агент ФСБ, майор, записывающий фамилии на диктофон в кармане.
И седьмой – молодой журналист из деловой газеты, которого послали написать некролог на "странного старика, владевшего половиной консервных заводов города".
– А много там наследства? – спросил майор у журналиста после отпевания, когда родственники разошлись.
– Вы удивитесь, – ответил журналист, поправляя очки. – Ничего.
– Как ничего?
– А вот так. Все состояние, а это, по нашим подсчетам, около двух миллиардов долларов, уходит в благотворительный фонд. Зарегистрирован в Калининграде. Траст. Неприкосновенен. Даже Кремль не подберется.
Майор выругался матом, длинно и заковыристо.
– И как он это провернул? При Советах вырос, в девяностые выжил, под Путина не лег…
– А вы его биографию почитайте, – усмехнулся журналист. – Если найдете. Там такое… Я три года копал. Думал, сказки. Оказалось – быль.
– И что там?
– Давайте зайдем куда-нибудь. Расскажу с самого начала. Только сразу предупреждаю: пить придется много.
Майор кивнул. Через полчаса они сидели в рюмочной напротив кладбища, и журналист открыл блокнот.
– Значит, так. Родился он в семнадцатом. В Питере. И если бы не одно "но"…
Глава 1. Рождение в эпоху перемен. Октябрь 1917-го
Октябрь семнадцатого в Петрограде был мокрым и злым. По Невскому хлестал ледяной дождь, перемешанный с махорочным дымом от костров, которые жгли прямо на мостовой.
В родильном приюте на Васильевском острове орала женщина. Акушерка, пожилая еврейка с седыми волосами, выбивавшимися из-под косынки, материлась сквозь зубы:
– Тужься, дура! Тужься, мать твою! Не время разлеживаться – там, слышь, пальба!
Анна Семеновна Баффет, жена бывшего биржевого маклера, а ныне безработного интеллигента, тужлась из последних сил. Она слышала выстрелы. Она слышала крики "Ура!" где-то вдалеке. Она слышала, как матросы колотили прикладами в двери соседних домов.
– Рожай! – орала акушерка. – Рожай, сука, или пристрелят и тебя, и меня, и выродка твоего!
Ребенок вышел сам. Крупный, с темной головой, он заорал так, что заглушил даже канонаду.
Акушерка перерезала пуповину, шлепнула младенца по заду и прошептала:
– Живучий гаденыш. Выживет.
Анна Семеновна потеряла сознание. Акушерка завернула ребенка в простыню и сунула в угол, под кровать.
– Лежи тихо, – сказала она. – Если придут – не вздумай пищать.
Пришли через час. Трое матросов с "Авроры", пьяные, с наганами наголо.
– Бабы есть? – заорал один, врываясь в палату.
– Роженицы тут, – спокойно сказала акушерка, загораживая собой кровать. – Заразитесь – сдохнете.
Матросы заржали. Один подошел к железной койке, приподнял одеяло, посмотрел на Анну Семеновну.
– А ничего… – начал он.
– Васька, иди сюда! – заорали из коридора. – Там вино нашли!
Матрос сплюнул на пол и вышел.
Ребенок под кроватью молчал. Как будто понимал, что орать сейчас – смерти подобно.
Акушерка выдохнула.
– Живи, – сказала она младенцу. – Ты уже прошел первое испытание. Дальше будет хуже.
Она ошиблась. Дальше было не хуже. Дальше было так, как не снилось ни одному американскому мальчику из Омахи.
Глава 2. Коммуналка. Школа выживания
Квартира номер 13 в доме на 7-й линии Васильевского острова была не просто коммуналкой. Это была концентрированная квинтэссенция ненависти, похоти, жадности и выживания, упакованная в двадцать две комнаты с одним сортиром.
Семья Баффетов занимала комнату в двенадцать метров – бывшую гардеробную, перегороженную фанерой. Здесь жили отец Эдуард Иосифович, мать Анна Семеновна, маленький Уоррен и его новорожденная сестра Дорис (которая умрет через год от дифтерита – врача не дозвались, а скорая приехала через шесть часов, когда уже было поздно).
Соседи:
Комната 1. Семья Рабиновичей. Старик-часовщик, его жена и трое детей. Их комната была мастерской, где вечно тикали часы. Рабиновича ненавидели все, потому что у него был "нетрудовой доход". В 1937-м его заберут, и комната перейдет тете Клаве.
Комната 2. Тетя Клава. Уборщица в трамвайном парке. Муж сидел за хулиганку. Сама тетя Клава пила горькую, но воровала все, что плохо лежит. Уоррен воровать у тети Клавы научится раньше, чем читать.
Комната 3. Профессор Щукин. Историк, старый холостяк. Днем он читал лекции в университете, а по ночам слушал "вражеские голоса" по радио, закутавшись с головой в одеяло. Уоррен подслушивал под дверью. Так он узнал, что Америка существует и там можно жить иначе.
Комната 4. Семья Цыплаковых. Отец – рабочий Путиловского завода. Мать – домохозяйка. Пятеро детей. Вечно голодные, вечно орущие. Отец бил детей смертным боем, когда приходил пьяный. Уоррен слышал эти крики каждую субботу.
Комната 5. Певица из оперетты Зинаида. Блондинка с формами, от которой у всех мужиков в коммуналке стояли колом. Зинаида принимала гостей. Много гостей. Разных. Ночью Уоррен иногда видел в коридоре тени и слышал странные звуки. Мать затыкала ему уши подушкой.
Комната 6… 7… 8…
К шести годам Уоррен знал о жизни больше, чем иной уголовник на зоне.
Он знал, что слабых бьют.
Он знал, что добрых объедают.
Он знал, что честность – это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть броня.
У Баффетов брони не было. Была фанерная перегородка и папины книжки.
Эдуард Иосифович, бывший маклер, а ныне печатник в типографии "Красный пролетарий", приносил домой не только хлеб. Он приносил книги. Старые, дореволюционные, спасенные от макулатуры.
– Читай, сын, – говорил он. – Там написано, как жили раньше. И как будут жить потом, когда это все кончится.
– Когда кончится, папа?
– Никогда, сынок. Но знать надо.
Уоррен читал запоем. Адама Смита, Карла Маркса (отца заставляли, но он давал и другое), и главное – книгу, которую он нашел на толчке за два рубля, выменянных на собранную макулатуру.
Бенджамин Грэм. "Разумный инвестор". 1912 год издания.
Уоррену было одиннадцать, когда он прочитал эту книгу первый раз. Он ничего не понял, кроме одного: мир – это рынок. И если научиться считать, можно выжить даже в аду.
Глава 3. Газеты. Первый гешефт
Конец ознакомительного фрагмента.