Владимир Малянкин – СТРАСТЬ. ИЛИ СМЕРТЬ? МОНОЛОГ РОГОЖИНА (страница 1)

Владимир Малянкин

СТРАСТЬ. ИЛИ СМЕРТЬ? МОНОЛОГ РОГОЖИНА

Эта книга – художественное произведение. Все события, диалоги и внутренние переживания главного героя являются вымыслом, порожденным воображением автора, даже если отдельные эпизоды кажутся до боли знакомыми каждому, кто хоть раз выходил на сцену.

Имена персонажей, включая имя главного героя (Петя), выбраны случайно. Любое совпадение с реальными актерами, режиссерами, театрами или реальными людьми является непреднамеренным и абсолютно случайным. Все персонажи – собирательные образы, в которых театралы могут узнать себя, своих коллег или свои страхи, но не конкретных людей.

Особое предупреждение:

Вторая книга трилогии посвящена роли Рогожина в романе Ф.М. Достоевского «Идиот». Эта роль связана с темами одержимости, ревности, насилия и убийства. Книга содержит:

сцены психологического и физического насилия (в рамках театрального контекста и литературной условности);

изображения ревности как деструктивной страсти;

сцены убийства (театральная постановка);

эротическое напряжение между персонажами (без откровенных сцен);

глубокое погружение в темные стороны человеческой психики.

Автор не романтизирует насилие, не пропагандирует ревность как норму и не призывает к подражанию действиям персонажа. Книга исследует природу деструктивной страсти через призму актерского переживания – как встречу художника с собственной темнотой на безопасной территории искусства.

Описанные репетиционные методы, творческие кризисы и психологические состояния основаны на реальных актерских практиках, но не претендуют на роль учебного пособия. Автор не рекомендует читателю пытаться повторить путь героя в реальной жизни, особенно если это связано с погружением в деструктивные эмоциональные состояния.

Театр – это пространство безопасного риска. Искусство позволяет нам заглянуть в бездну, не падая в нее. Но если вы чувствуете, что темы книги могут оказать на вас негативное влияние, пожалуйста, отложите чтение до лучшего времени или обратитесь за поддержкой к близким.

Берегите себя. Свет всегда есть, даже в самой глубокой тьме.

Приятного погружения.

Пролог: Сны наяву

Мне снится нож.

Он лежит на черном бархате, тускло поблескивая, как змея, свернувшаяся кольцом. Лезвие узкое, длинное, с капелькой крови у острия – или это отсвет лампы? Я не могу понять. Протягиваю руку, но пальцы проходят сквозь него, как сквозь туман. Нож исчезает. Остается только черный бархат, а потом и он тает, и я проваливаюсь в пустоту.

Просыпаюсь в холодном поту.

Часы на тумбочке показывают три пятнадцать. За окном темно, только фонарь качает свою желтую голову на ветру, и тени от веток ползут по потолку, как пальцы утопленников.

Я лежу, смотрю на них и думаю: почему нож? Почему не череп? С Гамлетом мне снились черепа. Пустые глазницы, пустые улыбки, пустота, которая смотрит на тебя и ждет, когда ты шагнешь в нее. А теперь – нож. Острый, навязчивый, зовущий.

– Ты не спишь? – голос жены из темноты, сонный, чуть обиженный.

– Не сплю.

– Опять роль?

– Опять.

Она вздыхает, поворачивается на другой бок. Обижаться она перестала еще на Гамлете. Теперь просто принимает как данность. Мой муж – актер. Мои ночи – его репетиции. Моя жизнь – декорация к его спектаклям.

Я встаю, иду на кухню, наливаю воды. Стакан холодный, скользкий. Пью медленно, чувствуя, как вода спускается в грудь, растекается холодом по ребрам.

На столе лежит книга. Достоевский. «Идиот». Я открываю на закладке. Глава, где Рогожин впервые появляется. Парфен Семенович Рогожин. Купеческий сын, только что получивший миллионное наследство. Смуглый, черноглазый, с горящим взглядом.

Читаю вслух, шепотом, чтобы не разбудить жену:

– «Одетая по-зимнему, в теплую шубу, девушка была брюнетка, смуглая, худая и очень бледная; глаза ее черные, большие, с воспаленным блеском, горели как в огне; она глядела смело…»

Настасья Филипповна. Женщина, которую он убьет. Женщина, которую он любит.

Я закрываю книгу. В голове уже не черепа. В голове – глаза. Черные, большие, с воспаленным блеском. Я никогда не видел таких глаз. Но я знаю, что они есть. Что я найду их в своем воображении, в своих страхах, в своих самых темных снах.

Рогожин не убивает из ненависти. Он убивает от любви. Это самое страшное, что я понял за эти три дня чтения.

Он не может отпустить. Не может отдать. Не может вынести мысли, что она принадлежит другому. Даже если этот другой – князь Мышкин, который никого не может обидеть, который прощает всех, который, кажется, вообще не от мира сего.

Рогожин – от мира сего. Он – плоть и кровь. Он – ревность, ставшая человеком.

Я сижу на кухне, смотрю на часы. Четыре утра. Скоро рассвет. За окном небо начинает светлеть, от черного переходит к синему, потом к серому. Фонарь гаснет. Птицы еще не проснулись. Тишина такая, что слышно, как в трубах перекатывается вода.

– О чем ты думаешь? – жена стоит в дверях, кутается в халат, щурится от света.

– О ревности, – отвечаю я.

Она удивленно поднимает бровь.

– Это я тебя ревновать должна. Ты же в театре с актрисами…

– Нет, – качаю головой. – Я о другой ревности. О той, которая убивает.

Она молчит. Потом подходит, садится напротив, берет мою руку.

– Ты опять уходишь туда, – говорит она. – В темноту.

– Туда, – киваю я.

– Ты вернешься?

Я смотрю на ее руку, лежащую на моей. Теплую, живую. С обручальным кольцом.

– Вернусь, – говорю. – Гамлет вернулся же.

– Гамлет умер, – напоминает она.

– Гамлет умер на сцене. А я остался. И с Рогожиным так же.

Она не отвечает. Просто сидит рядом, держит мою руку. И я чувствую, как тепло перетекает от нее ко мне, как вода по трубам. И тьма внутри отступает. Но не уходит. Она ждет. Она всегда ждет.

Глава 1. Лицо из темноты

Первая репетиция назначена на одиннадцать. Я прихожу в десять. Театр еще спит. Только уборщица гремит ведром в фойе, и где-то наверху, в костюмерной, кто-то шьет – я слышу равномерный стук машинки.

Я иду на сцену. Люблю сцену, когда она пустая. Когда нет софитов, нет декораций, нет суеты. Только темнота и запах дерева. Старые доски помнят шаги актеров, которые играли здесь сто лет назад. Может быть, они тоже играли Рогожина. Может быть, тоже не спали ночами и видели во сне ножи.

Я сажусь на край сцены, свешиваю ноги в зал. Кресла смотрят на меня пустыми спинками. Обычно я смотрю на них, когда играю. А сейчас они смотрят на меня. Тяжело, требовательно, как экзаменаторы.

– Чего вы ждете? – спрашиваю я у них шепотом. – Что я уже знаю, как это играть? Я не знаю. Я ничего не знаю.

Кресла молчат.

Я достаю книгу, открываю на первой сцене Рогожина. Он приходит к Мышкину в гостиницу. Ночью. С мокрым лицом, в башлыке, в поднятом воротнике. Он только что получил наследство, и он пришел говорить о Настасье Филипповне.

Читаю. Вслух. В пустой зал.

– «Князь, не знаю, люблю я ее или нет? Страсть моя была тогда непомерная. А теперь и ненависть; я ее ненавижу теперь. Такого часа не переживу, чтобы ее не проклясть…»

Я закрываю книгу. Это не Гамлет. Гамлет страдал молча, внутри. А Рогожин выворачивает себя наизнанку. Он говорит – и каждое слово как кровь.

Я пытаюсь представить это чувство. Любить и ненавидеть одновременно. Так сильно, что не можешь дышать. Так сильно, что хочется уничтожить то, что любишь, чтобы никто не получил.

В моей жизни такого не было. Я любил жену. Люблю. Но это спокойная любовь. Уютная, как старый свитер. Она не жжет, не рвет на части, не заставляет просыпаться в холодном поту с мыслью о ноже.

Значит, надо искать внутри. Копать глубже. Там, где спрятаны темные углы, куда я не заглядывал даже для Гамлета.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».