Владимир Малянкин – Смысл жизни по-русски (страница 1)
Владимир Малянкин
Смысл жизни по-русски
Опыт выживания и цветения в системе «Авось»
ОТ АВТОРА (Вместо дисклеймера: для кого и зачем)
Предупреждение.
Если вы держите в руках эту книгу в поисках точного рецепта счастья, немедленно закройте её и обменяйте в магазине на кулинарную энциклопедию. Там хотя бы пропорции указаны в граммах. Здесь пропорций нет. Здесь всё на глаз, на нюх, на «показалось», на «а дай-ка я ещё сто грамм налью, и мысль пойдёт».
Я написал её потому, что больше не мог молчать. Потому что тридцать три года я жил с ощущением, что настоящая жизнь — она где-то там, у умных людей, в аккуратных странах с велосипедными дорожками и отлаженной системой вывоза мусора. А тут — у нас — сплошное «авось», дурацкие поговорки и разговоры про высокое под запотевшей рюмкой.
Но однажды я ехал в плацкартном вагоне поезда «Москва — Воркута». Напротив меня сидел мужик неопределённого возраста, в трениках и с лицом античного философа, уставшего от вечности. Он пил чай из гранёного стакана в жестяном подстаканнике, смотрел в чёрное, лишённое намёка на цивилизацию окно и вдруг сказал, ни к кому не обращаясь:
И я понял: вот оно. Вся наша философия. Не Кант, не Гегель, а мужик в поезде. Полосатая, как матрас. И смех, и грех.
Для кого эта книга?
Для тех, кто хоть раз в жизни пытался разогнуть гвоздь, потому что «жалко выбрасывать».
Для тех, кто на вопрос «Ну как ты?» отвечает не «Нормально», а выдаёт трёхчасовую сагу о судьбах мира, а потом плачет от песни, случайно услышанной в маршрутке.
Для иностранцев, изучающих русский язык и впавших в ступор от фразы «да нет, наверное».
Для тех, кто чувствует необъяснимую радость, найдя в лесу одинокий подосиновик, хотя в магазине через дорогу продаются отборные шампиньоны.
И для тех, кто считает, что самое уютное место на земле — это кухня, когда за окном дождь, а на плите что-то булькает.
Эта книга — не ответ. Это —
Часть I. АВОСЬ И НЕБОСЬ (Онтология неопределенности)
Глава 1. Кривая вывезет
Есть у нас одно слово, которое приводит в ужас западных менеджеров и в экстаз — лингвистов. Это слово — «прорвёмся».
Оно не имеет точного перевода. Это не «we will break through», не «we'll manage» и уж тем более не «we have a plan». Это особое состояние духа, когда план есть, но он настолько приблизителен, что напоминает карту мира, нарисованную на салфетке в придорожном кафе под Челябинском.
Я вспоминаю своего соседа дядю Толю. Той самой зимой, когда ударили морозы под минус тридцать пять, у него замёрзла вода в трубах. Он вышел на улицу в домашних тапочках, с паяльной лампой в одной руке и бутылкой «Столичной» в другой. Я смотрел в окно и ждал либо взрыва, либо чуда. Через сорок минут из крана полилась вода.
— Толь, как?!
— А, — махнул он рукой, — прорвёмся. Главное — начать, а там кривая вывезет.
«Кривая вывезет» — это сестра-близнец «прорвёмся». Это древнее языческое заклинание, в котором живёт вера в то, что мироздание в последний момент подставит плечо. И ведь подставляет! Сколько стартапов запущено на коленке в гараже, сколько космических кораблей долетели до орбиты на честном слове и синей изоленте, сколько диссертаций защищено в ночь перед сдачей — не счесть.
Западный мир построен на аксиоме: «Хорошо спланировано — наполовину сделано». Наша аксиома звучит иначе: «Глаза боятся, а руки делают, даже если голова не понимает, что именно они делают».
И в этом есть своя, особая мудрость. План — это прекрасно. Но план — это тюрьма для духа, если следовать ему слишком буквально. Жизнь — штука полосатая, как тот самый матрас. Она постоянно подкидывает сюрпризы. И там, где немец или японец впадает в ступор от нарушения регламента, русский человек вздыхает, заваривает чай покрепче и начинает импровизировать.
Вспомните Кулибина. Его часы с крошечным театром внутри — это же не инженерный расчёт, это поэма в металле. Вспомните Циолковского, который выводил формулы космических полётов в калужской глуши, будучи простым учителем. Это всё оно — русское «авось», помноженное на гениальность.
Но есть и обратная сторона медали. «Авось» бывает разрушительным. Когда вместо того, чтобы починить текущую крышу в мае, мы говорим «авось дождей не будет», а в октябре сидим с тазиками посреди комнаты и материм небесную канцелярию.
Так где же грань?
Грань, друзья мои, проходит там, где кончается ответственность перед другими и начинается личная удаль. «Прорвёмся» — это когда рискуешь своей шкурой. «Авоська» — это когда надеешься на чудо, но и сам не плошаешь.
Помните, как у классика: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся». Но нам дано другое — удивительное умение вставать с колен, отряхиваться и идти дальше, даже когда все карты биты, а козыри ушли к соседу.
В этом и есть первый кирпичик фундамента под названием «Смысл жизни по-русски». Он замешан не на бетоне уверенности, а на зыбком, но вязком растворе надежды. Надежды на то, что кривая — вывезет. И ведь вывозит же, зараза. Почти всегда вывозит.
Глава 2. Простор как форма пустоты
Вы когда-нибудь замечали, что делает русский человек, впервые попав в маленькую, уютную, идеально обустроенную европейскую деревушку? Первые полчаса он восхищается: «Ах, какие домики, ах, какая чистота, ах, какие цветочки на балконах!»
А потом он выходит на окраину этой деревушки, смотрит на поле, которое кончается через триста метров аккуратным лесочком, и его взгляд тускнеет.
— Чего-то не хватает, — говорит он, закуривая.
— Чего? — спрашивает попутчик.
— Сам не пойму... Душе развернуться негде.
Вот оно. Ключевое слово. Развернуться.
Русская душа сформирована пространством. Не временем, как на Западе, где всё расписано по минутам и передаётся по наследству, а именно пространством. Бескрайним, диким, равнодушным к человеку простором. Когда ты едешь по трассе М-8 и два часа слева от тебя — поле, справа — поле, впереди — небо, а сзади — пыль, в тебе что-то меняется на химическом уровне.
Этот простор — он не просто география. Это онтологическая категория. Это пустота, которая требует заполнения. Но заполнить её нельзя. Можно только принять и раствориться в ней.
Отсюда, кстати, наша любовь к застольям на открытом воздухе. Шашлыки на природе — это ведь не про еду. Еда там часто так себе: мясо подгорело, хлеб намок, помидоры помялись в пакете. Шашлыки — это ритуал попытки
И простор на время съёживается до размеров застолья. Он становится уютным.
Но он же, этот простор, родил и нашу тоску. Когда смотришь вдаль и понимаешь, что там ничего нет. Буквально. Нет огней большого города, нет суеты, нет смысла. Есть только горизонт, который манит и пугает одновременно.
Западный человек, живущий в тесноте улиц и поколений, ищет смысл в упорядочивании. Он строит заборы, разбивает клумбы, составляет генеалогическое древо. Русский человек, имея за спиной тысячи километров ничейной земли, ищет смысл не в границах, а в их отсутствии.
«Гулять так гулять», «Эх, раззудись плечо» — это всё оттуда. От ощущения, что можно сесть в поезд и ехать неделю, и всё равно будешь в той же стране, где говорят на твоём языке и пьют чай с подстаканниками.
Простор учит нас смирению. Ты — песчинка. И это не унизительно. Это освобождающе. Можно не пытаться контролировать всё. Можно просто быть частью этого ветра, этой травы, этого бесконечного неба.
Когда мой сосед дядя Толя (да, он снова здесь) выпивает лишнего, он выходит на балкон, долго смотрит на звёзды и говорит одну и ту же фразу: «Ну и хрен с ним. Велика Россия, а отступать некуда».
Он путает поэтов и контексты, но суть передаёт верно. Простор — он не только снаружи. Он внутри. И от этого внутреннего простора никуда не деться. Остаётся только одно: научиться в нём жить и не бояться эха собственного голоса.
Глава 3. Авоська как архетип
Теперь давайте поговорим о предмете сакральном. О вещи, которая ушла из активного быта, но навечно осталась в коллективном бессознательном. Об авоське.
Для тех, кто не застал: авоська — это плетёная сумка из суровых ниток, способная растягиваться до размеров малогабаритной квартиры. В сложенном состоянии она занимала места не больше, чем смятый носовой платок. И она всегда была с собой. На всякий случай. На «авось».
В этом предмете сконцентрирована вся наша философия выживания.
Смотрите. У европейца — портфель, рюкзак, сумка. У всего есть форма, предназначение и содержимое. У русского человека была авоська. Она была пуста. Но она была готова ко всему.
Авоська — это материализовавшаяся надежда. Ты идёшь из дома, и у тебя в кармане лежит эта сжатая в комок сетка. Ты не знаешь, что тебе встретится по пути. Может, в гастрономе «выбросят» финский сервелат. Может, соседка отдаст рассаду. Может, ты найдёшь на улице что-то ценное для хозяйства. Ты не планируешь — ты предчувствуешь.
Конец ознакомительного фрагмента.