Владимир Малянкин – БЫТЬ. ИЛИ НЕ БЫТЬ? МОНОЛОГ АКТЕРА (страница 1)
Владимир Малянкин
БЫТЬ. ИЛИ НЕ БЫТЬ? МОНОЛОГ АКТЕРА
Эта книга – художественное произведение. Все события, диалоги и внутренние переживания главного героя являются вымыслом, порожденным воображением автора, даже если отдельные эпизоды кажутся до боли знакомыми каждому, кто хоть раз выходил на сцену.
Имя «Петя» выбрано случайно. Любое совпадение с реальными актерами, режиссерами или театрами, носящими это имя (или любое другое), является непреднамеренным и абсолютно случайным. Все персонажи – собирательные образы, в которых театралы могут узнать себя, своих коллег или свои страхи, но не конкретных людей.
Описанные репетиции, методы работы и творческие кризисы основаны на реальных актерских практиках, но не претендуют на роль учебного пособия. Автор не несет ответственности за попытки читателя повторить путь героя в реальной жизни – особенно если вы решите искать призрака отца на сцене или разговаривать с черепом Йорика в гримерке.
Театр – это магия. Но магия, требующая безопасности. Берегите себя, своих партнеров и свои нервы.
Приятного погружения.
ВДОХ.
Пролог: Звонок, который меняет всё
Телефон завибрировал на деревянной тумбочке в половине одиннадцатого вечера. Я лежал на диване, смотрел в потолок и думал о том, что жизнь – это бесконечный прогон без премьеры.
– Алло, – сказал я в трубку, ожидая услышать маму или, на худой конец, назойливого оператора сотовой связи.
– Привет, – голос главного режиссера был сух, как театральный бутерброд, пролежавший в гримерке неделю. – Ты завтра в одиннадцать подойди. Поговорить надо.
– О чем? – я сел на диване. Сердце почему-то заколотилось, как финальный барабан в оркестровой яме.
– Роль есть. Для тебя.
Гудки.
Я снова лег. Роль. Для меня. За год работы в театре я сыграл двух лакеев, одного прохожего и, кажется, дерево в детском утреннике. Дерево, кстати, хвалили – стоял неподвижно.
Я перебрал в голове все возможные варианты. Может, Фирс в «Вишневом саду»? Старика играть проще – можно кряхтеть и шаркать ногами, зрители умиляются. А может, дадут какого-нибудь любовника? Жена бы порадовалась.
Уснул я с мыслью, что это будет что-то проходное. Я ошибался.
Наутро я вошел в его кабинет. Режиссер сидел за столом, заваленным бумагами и пустыми стаканчиками из-под кофе. Напротив него стоял стул – для приговоренных.
– Садись, – он не поднял головы. – «Гамлет». Через два месяца выпуск.
Я сел. Потом встал. Потом снова сел. В кабинете стало очень жарко.
– Гамлет? – переспросил я голосом, который, наверное, издает мышь, когда на нее наступают.
– Гамлет, – подтвердил он и наконец посмотрел на меня. – Ты думал, я тебя для массовки вызывал? Я смотрел твое дерево. В тебе есть статика. А Гамлет – это динамика в статике. Это вечный стоящий на краю. Подходишь.
– Я не знаю текст, – ляпнул я первое, что пришло в голову. Идиотизм, конечно. Кто его знает?
– Выучишь, – он протянул мне потрепанную книгу с закладками. – Читай. А потом забудь, что прочитал. И начнем сначала.
Я взял книгу. На обложке было имя – Шекспир. Под ним – имя, которое теперь должно было стать моим. Или я – его.
Выйдя из кабинета, я прислонился к стене. По коридору пробежала костюмерша с ворохом тюля. Осветитель тащил лестницу. Жизнь театра шла своим чередом, а моя только что разделилась на «до» и «после».
До этой минуты я был просто актером. Теперь я должен был стать Гамлетом.
Или не быть.
Глава 1. Страх: Лицом к лицу с Призраком
Первую неделю я просто носил книгу с собой. Как талисман. Как взведенную бомбу. Доставать боялся.
Дома я положил томик на стол и долго на него смотрел. Шекспир смотрел в ответ портретом на обложке – лысый мужчина с усами, похожий на задумчивого бухгалтера. Этот бухгалтер написал текст, который четыреста лет люди пытаются сыграть и почти всегда проигрывают.
– Ну, здравствуй, – сказал я книге. Книга молчала.
Я открыл первую страницу.
Акт первый, сцена первая. Эльсинор. Площадка перед замком. Бернардо и Франсиско.
Дальше пошло что-то про мышей, смену караула и появление Призрака. Я читал и чувствовал, как внутри меня разрастается холод.
Это была не просто пьеса. Это был монстр. Каждая фраза была заезжена школьными сочинениями, каждая сцена разобрана критиками до костей, каждый монолог сыгран великими так, что их тени нависали над тобой тяжелыми бархатными кулисами.
Я дочитал до выхода Гамлета. «О, если б этот плотный сгусток мяса…» – прошептал я вслух и захлопнул книгу.
В комнате стало тихо. Слышно было, как за окном лает собака и где-то далеко играет музыка.
– Я не смогу, – сказал я пустоте.
Я подошел к зеркалу. Из зеркала на меня смотрел парень тридцати двух лет с мешками под глазами и вечной небритостью на щеках. Это был не Гамлет. Гамлет – принц, философ, мститель. А это был Петя, который вчера забыл купить хлеб и поругался с женой из-за немытой посуды.
– Быть или не быть, – сказал я зеркалу. Получилось жалко. Как будто я спрашивал, стоит ли мне идти в магазин или не стоит.
Я лег на пол. Прямо на ковер, лицом вверх. В театральной школе нас учили: если не знаешь, что делать, ложись на планшет и дыши. Пол – это сцена. Он все стерпит.
Я лежал и смотрел в потолок. Мысли были черные.
Я никогда не играл главных ролей. Я вообще не был уверен, что я настоящий актер. Может, это ошибка? Может, режиссер перепутал? Может, он звал того Петрова, из драмкружка при ДК, а попал я?
В голове зазвучали голоса. Знакомые, противные голоса внутренних критиков.
Я зажмурился.
Но где-то глубоко, под этим слоем страха и самобичевания, шевельнулось что-то еще. Тоненькое, как ниточка.
Злость.
– А почему не я? – спросил я вслух. – Почему Гамлет должен быть красивым и статным? Почему у него не может быть мешков под глазами и проблем с хлебом?
Я сел.
– Может быть, – сказал я себе, – Гамлет – это и есть тот самый парень, который не знает, зачем он встал утром. Который мечется между «надо» и «не хочу». Который любит маму, но ненавидит ее выбор. Который хочет убить дядю, но боится испачкать руки.
Я снова взял книгу.
– Ладно, – сказал я Шекспиру. – Давай попробуем.
Я открыл пьесу на первом монологе Гамлета.
Я прочитал это вслух. Потом еще раз. И еще.
На двадцатом прочтении я вдруг перестал слышать слова. Я услышал музыку. Это была музыка тоски. Тошноты от жизни. Желания исчезнуть, раствориться, не быть.
Я вспомнил свое утро. Как не хотелось вставать. Как кофе был безвкусным. Как жена спросила что-то, а я не ответил, потому что внутри была пустота.
Это была не великая трагедия. Это была просто усталость. Но если усталость накрывает мир, в котором отец убит, а мать вышла замуж за убийцу – это уже не усталость. Это ад.
– Кажется, я тебя понимаю, парень, – прошептал я книге.
За окном стемнело. Я просидел на полу четыре часа. Но я сделал первый шаг. Я перестал бояться Шекспира. Я начал искать в нем себя.