Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 70)

Однако к тому времени положение сильно усложнилось.

19 января в Экс прибыл генеральный наместник Прованса граф Карсес, публично заявивший (очевидно, по поручению Мазарини), что в намерения двора входит возвращение к власти старого парламента и что сам он — второе лицо в провинции — встанет на сторону парламентариев, если этого не произойдет.

Второе восстание вспыхнуло так же стихийно, как и первое.

20 января, в день Св. Себастьяна, был большой городской праздник с торжественной процессией, на который издалека сходилось много крестьян. Достаточно было участникам процессии заметить солдат на башне ратуши, как праздник обернулся восстанием, и снова неожиданно для губернатора. Ратуша была взята народом, солдаты обезоружены, поставленные д'Алэ консулы спаслись бегством, укрывшись в соборе; в здании муниципалитета обосновались и начали распоряжаться парламентарии, вооружившие городскую милицию. В ратушу явился сам граф Карсес, объявивший себя сторонником совершившегося переворота. Д'Алэ был осажден в своем дворце. После переговоров он согласился на возвращение к власти парламента и отдал приказ своим войскам к вечеру выйти из города. Самому губернатору пришлось остаться под домашним арестом в качестве пленника восставших.

21 января Эксский парламент принял решения об упразднении «семестра», низложении назначенных д'Алэ консулов и временной передаче городского управления прошлогоднему, избранному консулату. Чтобы сильнее привлечь на свою сторону простых горожан, уже в день восстания парламентарии в парадных красных мантиях, под крики «Да здравствует свобода, долой налоги!», демонстративно разрушили контору по сбору налога со ввоза в город муки («piquet sur la farine»), и новый муниципалитет официально отменил этот налог.

Мазарини сразу же согласился с отменой «семестра»; уже 6 февраля он послал в Экс соответствующий эдикт, изображая дело так, что акции восставших только опередили намерение правительства. 5 февраля в столицу Прованса прибыл с посреднической миссией его друг кардинал Бики. 21 февраля был подписан проект соглашения (отмена «семестра», полная свобода выборов городских консулов, роспуск содержавшегося за счет провинции собственного Провансальского полка д'Алэ, запрет проходящим через Прованс войскам производить какие-либо реквизиции без письменного разрешения правительства «прокуроров» Прованса; по секретному пункту Эксский парламент согласился возместить оффисье «семестра» деньги, затраченные ими на покупку должностей). 22 марта в Экс пришла правительственная ратификация этого соглашения, с поправкой о создании в парламенте десятка новых должностей, против чего парламентарии на радостях возражать не стали. 27 марта договоренность была ими ратифицирована и в тот же день губернатор был освобожден из заточения.

Надо сказать, что январско — мартовский конфликт 1649 г. был восстанием не всего Прованса, а именно Экса (к которому только 11–13 марта присоединился Арль). Практически все мелкие городки оставались нейтральными, а те пункты, где стояли гарнизоны (Тулон, Тараскон и др.) сохраняли верность губернатору. За него был и Марсель. Исход конфликта решался в центре, и оскорбленный д'Алэ мог рассчитывать на реванш.

Среди провансальских парламентариев не было единства в вопросе о том, на какую из противоборствующих в центре сторон следует ориентироваться. Большинство во главе с д'Оппедом стояло за сохранение лояльности к двору; 28 января интендант Сэв писал Мазарини, что «парламент обещает нам открыто высказаться за интересы королевской службы и против Парижского парламента»[706], — обещание, впрочем, оставшееся не исполненным. Но было и радикальное меньшинство, стоявшее за союз с парижанами, и именно его представляли двое находившихся в Париже советников (Баррэм и Андрэ), которые того же 28 января выступили в Парижском парламенте с просьбой помочь парламентариям Прованса ликвидировать навязанный им силой «семестр».

Парижане, конечно, не могли просто упразднить «семестр» в Провансе собственной властью — это значило бы выйти за пределы своей территориальной юрисдикции и могло бы не понравиться другим парламентам Франции. Поэтому было решено: вступить в союз с Эксским парламентом, представить королеве ремонстрации о незаконности создания «семестра», а его членов считать просто частными лицами.

Судьи как будто забыли, что с точки зрения двора они сами теперь были не более чем собранием частных лиц и никаких прав представлять ремонстрации не имели. Но они воспользовались удобным случаем, чтобы провозгласить принцип своего верховенства над другими судебными трибуналами хотя бы в плане оказания им покровительства. Об этом было очень четко сказано в преамбуле акта: «Поскольку Парижский парламент является источником и матрицей французских парламентов, и самого его можно назвать Парламентом Франции, судом пэров и истинным троном королевского правосудия, то нельзя ни учредить новый парламент, ни (если такой парламент уже учрежден по подобию парижского) производить в нем какие-либо изменения без согласия Парижского парламента и верификации в нем данного акта»[707].

После этого заступничества парламентарии (не проверяя полномочий ораторов из Экса) сочли, что у них появился хотя и далекий, но верный союзник; стали распространяться ложные слухи, будто Эксский парламент тоже принял постановление о необходимости смещения Мазарини.

Сношения с Руанским парламентом имели, конечно, большее практическое значение. Сразу после получения известий об успехе Лонгвиля парижане отправили своим нормандским коллегам пакет документов, объясняющих их политическую позицию; при этом они просили оказать столице помощь людьми и деньгами. Руанцы ответили подобным же образом, отправив для ознакомления копии важнейших актов, принятых ими после переворота. Их доставил советник Руанского парламента Мирон, которому предстояло стать постоянным представителем своего трибунала в Париже. 5 февраля он был заслушан в парламенте. Было решено поддержать решение об уничтожении руанского «семестра», представив о том ремонстрации королеве, а также вступить с Руанским парламентом в такой же союз, как и с Эксским, обязавшись не заключать с двором сепаратного мира.

Зато парижане просили руанцев принять постановление с требованием отставки Мазарини, к чему нормандцы были вовсе не склонны. Они всячески оттягивали это решение, ссылаясь на неотложные дела, да так его и не приняли, несмотря на все настояния союзников; большинство руанских парламентариев считало, что «интересы городов Парижа и Руана совершенно различны, а потому и их поведение должно быть различным», ибо для Руана «вопрос об особе кардинала не имеет значения»[708].

После победы Лонгвиля в Руане положение оппозиции стало выглядеть предпочтительным. Она была преисполнена веры в свою победу, парижская пресса распространяла множество ложных слухов о повсеместно происходящих восстаниях. Иностранные дипломаты прогнозировали вероятность близкого падения кардинала.

К тому же последние дни января ознаменовались серьезной военной неудачей королевской армии. В системе блокады зияла брешь, позволявшая Парижу получать продовольствие из его традиционной житницы, области Бри (к юго-востоку от столицы, на правом берегу Сены). Здесь парижанам принадлежали важные опорные пункты: замок Лезиньи (владение ставшего на сторону оппозиции герцога Люина, сына герцогини Шеврез от ее первого брака) и городок Бри-Конт-Робер.

Правительственные отряды попытались занять Бри-Конт-Робер, но были отбиты силами забаррикадировавшихся местных жителей, даже без помощи парижан.

Правительство начинает подавать сигналы миролюбия. 27 января Мазарини пишет своему агенту в Париже, епископу Доля Коону о желательности прибытия в Сен-Жермен из Парижа неких прелатов-посредников.

Двор ничего так не желает, уверяет кардинал, «как узнать, что господа парламентарии вернулись к исполнению своего долга, и всякий, кто доставит свидетельства этого, будет очень хорошо принят…»[709].

И такой прелат приехал — архиепископ Тулузский де Моншаль. Он напрямик говорит и Мазарини, и королеве, что единственным препятствием к заключению мира является пребывание кардинала у власти. Его не обрывают. Мазарини с грустью отвечает, что сам добровольно ушел бы в отставку, если бы был уверен, что это приведет к умиротворению, но этой уверенности у него нет. Архиепископа осыпают заверениями в стремлении двора к примирению, но дают понять, что парламенту следует первому совершить какой-либо акт почтительности, пусть даже чисто словесный. С этим результатом прелат вернулся 6 февраля в Париж.

Но и умеренные парламентарии во главе с Моле и Мемом уже проявляли склонность к примирению. Не только потому, что общая ситуация позволяла надеяться на самые выгодные условия мира, но и потому, что положение в городе начало вызывать у них сильное раздражение и беспокойство.

С конца января в Париже укоренился новый способ изыскания денег на нужды обороны — обыски по доносам. 26 января д'Ормессон записал о находке целых 270 тыс. л. наличными, припрятанных в погребах бюро откупа габели. О существовании клада разузнал и известил власти некий слуга маршала Ламот-Уданкура, и маршал истребовал для себя из этой суммы 80 тыс. л. в счет невыплаченного ему королевского жалованья; прочее пошло в фонд обороны города[710]. Затем пошли обыски в домах лиц, связанных с финансовым ведомством.