Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 62)
Парадоксальной выглядит версия Гвальдо Приорато, «поменявшего местами» Мазарини и Конде: принц вместе с Летелье якобы стояли за блокаду, а кардинал с Ламейрэ — за штурм[635]. Видимо, венецианский историк поддался влиянию той антимазаринистской пропаганды, которую развернули сторонники Конде, когда принц вступил в борьбу за власть с кардиналом, и которая хотела изобразить дело так, будто Мазарини был гораздо более жестоким врагом парижан, чем его противник.
Объективному и хорошо осведомленному мемуаристу Монгла (в те дни он был при дворе и именно он сообщил, какие слова говорила королева при отъезде) следует верить в тем большей степени, что излагаемый им план Конде полностью соответствует полководческому «почерку» принца (суворовский девиз «Глазомер, быстрота, натиск» мог бы быть и его девизом). Косвенным подтверждением этого может служить тот факт, что после начала войны Конде отправился в Шарантон, на то юго-восточное направление, которое он полагал главным при нанесении удара; хотя его план и был отклонен, его осуществление всё еще было объективно возможным, пока в руках правительства оставались Арсенал и Бастилия.
Идея безжалостного штурма была отвергнута уже ко времени отъезда двора, она была сочтена слишком жестокой и чреватой непредсказуемыми последствиями. Правительство предпочло прибегнуть к продовольственной блокаде и было уверено в скорой победе, хотя и здесь были трудности: для устройства сплошной заградительной линии войск было слишком мало, приходилось ограничиться методом постоянных кавалерийских разъездов. Для успеха блокады было бы лучше, если бы перед тем не было сентябрьской тревоги, во время которой парижане запаслись впрок продовольствием. Но министры рассчитывали на шоковый эффект и панику, на возможность восстановить против парламента ратушу и городскую милицию.
Известие о бегстве двора действительно вызвало в Париже бурную реакцию, но отнюдь не панику: народ быстро понял, что в первую очередь надо делать. «На всех улицах стоял крик, раздавались вопли и проклятия; жалобы перешли в гнев и начался грабеж имущества тех, кто выезжал из города»[636]. «Народ восстал сам собою, особенно грузчики и лодочники (люди более прочих дерзкие и наглые), они не позволили выехать из города многим дворянам и придворным, по своему капризу грабили их багаж и ломали кареты»[637]. К 7–8 ч. утра из города уже нельзя было выехать: ворота обступали толпы решительно настроенных простолюдинов, вмешивавшихся в распоряжения командиров городской милиции.
Секретности ради в подготовку отъезда был посвящен очень ограниченный круг лиц, и даже преданные приверженцы королевы узнавали о нем в эту ночь post factum, из записок, присланных уехавшей регентшей с приказом прибыть в Сен-Жермен. Благополучно выбрался из Парижа государственный секретарь Ломени де Бриенн, а другому госсекретарю Дюплесси-Генего повезло меньше: сам он выехал из города, но на следовавший за ним багаж напал народ с криком: «Грабь! Грабь! Это везут кардиналу!». Всё действительно было разграблено, хотя разграбление (как и в случае с домом Люина в августе) имело в целом «ритуальный» характер: серебряную посуду и все одежды потом возвращали. Бедняк вряд ли мог использовать в своем обиходе блюда и кафтаны министра, но у него была возможность немного подзаработать на возвращении этой утвари. Городским властям был хорошо известен этот обычай: квартальному комиссару было специально на эти расходы выделено 200 л., и они были все истрачены. Слуги Генего тоже принимали участие в поисках: они ходили по домам бедняков, и те за сходную плату показывали им места, где было закопано серебро[638].
Пострадало и имущество, предназначавшееся непосредственно для двора. С жалобой в ратушу утром явился королевский прокурор в Шатле Бонно: на ул. Сент-Оноре чернь «в его присутствии и без всякого почтения задержала и разграбила повозку, нагруженную деньгами, которую его отец месье Бонно (крупный финансист. —
После этого муниципалитет отдал приказ всем полковникам городской милиции «призвать под ружье буржуа и домовладельцев», взять под охрану все ворота и не пропускать никакого «оружия, лошадей или багажа»[640]. Так ратуша фактически санкционировала народную инициативу, а двор остался без денег от месье Бонно.
Не был выпущен и королевский багаж, его возвратили обратно в Пале-Рояль, и только через четыре дня парламент послал свою депутацию отделить личные вещи короля, — их следовало послать в Сен-Жермен, а прочее оставить под секвестром.
Зато без осложнений выпустили расквартированные в столице части полков Французской и Швейцарской гвардии: парижане не решились первыми совершить акт гражданской войны, да и авторитетного военачальника, который мог бы отдать иной приказ, в Париже еще не было.
Далеко не все желающие смогли покинуть город. Наперсница королевы Моттвиль не была посвящена в планы своей госпожи, и когда она вместе с сестрой и подругой попыталась выбраться через ворота Сент-Оноре, это не удалось. Хотя дамы были в масках, в них всё же опознали «мазаринок», на них набросилась толпа простолюдинов, преследовала их даже в церкви, какая-то женщина, «ужаснее чем фурия», сорвала со стоявшей на коленах перед алтарем Моттвиль ее маску и сказала: «Это мазаринка, ее надо убить и разорвать на куски».
Дамам еле удалось спастись с помощью кюре и офицеров городской милиции[641].
Одним из первых приказ королевы о выезде ко двору получил Гонди: такого опасного человека лучше было держать при себе. Хитроумный прелат сделал вид, что подчиняется, а сам разыграл одну из тех комедий, на которые был великий мастер: организовал нападение народа на свой выезд, причем толпа даже опрокинула его карету, после чего коадъютор с сожалением написал королеве и Конде о своей неудаче.
Приглашения приехать ко двору получили все иностранные послы, но ни один из них не приехал — видимо, не желая рисковать задержанием и потерей дипломатического багажа.
Морозини к тому же рассчитывал, что, оставшись в Парике, он сможет со временем с успехом сыграть роль посредника в переговорах между двором и парламентом[642]; в быструю и полную капитуляцию последнего венецианец явно не верил.
Решительно отказался уехать в Сен-Жермен Моле, сразу же резко осудивший перед посланцем Мазарини бегство двора из Парижа. «Мне никогда не приходило в голову оставить свой пост посреди бури, когда нужно было привести корабль в желанный порт», — с гордостью писал он в своих «Мемуарах»[643]. Первый президент, чье личное мужество вызывало уважение даже у противников, окажется на высоте этой задачи.
Первые официальные документы, в которых мотивировалось неожиданное решение правительства, были адресованы парижской ратуше (жест, означавший демонстративное игнорирование парламента) и зачитаны на утреннем заседании городского бюро 6 января. Это были письма от имени короля, Гастона и Конде. В королевском письме отъезд двора объяснялся необходимостью сорвать «пагубные замыслы некоторых оффисье нашего Парижского парламента, которые, вступив в сношения с открытыми врагами этого государства (т. е. с испанцами. —
По обычаю, при отсутствии короля в столице административные распоряжения муниципалитету должен был отдавать парламент. У городских властей не было повода нарушить этот обычай, поскольку выдвинутые обвинения касались не парламента в целом, но его отдельных членов. Итак, они отправили делегацию во Дворец Правосудия и по требованию парламентариев представили им оригиналы полученных писем.
После этого парламент принял постановление о поддержании порядка в городе: ратуше организовать круглосуточное дежурство городской милиции, запретить всем вывозить оружие и багаж, королевскому превотству Шатле разослать по окрестностям своих оффисье следить за обеспечением столицы продовольствием, властям городов и местечек в радиусе 20 лье от Парижа свободно пропускать припасы в столицу, организовывать их эскортирование и не принимать к себе никаких гарнизонов[645]. Первоочередные меры по обороне были приняты.
Наутро, 7 января, ратушу посетил сам губернатор Парижа, старый герцог Эркюль де Роган-Монбазон (1568–1654; отец герцогини Шеврез) и передал городскому бюро новое королевское письмо, где сообщалось, что парламенту предписано немедленно удалиться в Монтаржи и только после этого двор вернется в столицу. На город же у короля гнева нет («И мы не сомневаемся, что вы вместе со всеми буржуа и жителями города проявите должное к нам повиновение, что даст нам основание вернуться поскорее…»)[646]. Иными словами, ратуше предлагалось (хотя и не прямо), используя городскую милицию, учинить насилие над парламентом в случае неповиновения последнего. Как будто это было так легко сделать! Магистраты предпочли «не заметить» намека и решили послать в Сен-Жермен депутацию с просьбой «пожалеть свой добрый город Париж», не мешать провозу в него продовольствия и вернуться к своим верным подданным.