Владимир Малик – Тайный посол. Том 1 (страница 95)
А песня кобзаря будила уже новые мысли и чувства.
Где-то там, в темноте, совсем недалеко, за городскими стенами, притаился хищный враг и, может, в это самое время роет подкопы, чтобы с восходом солнца посеять смерть и убить эту песню!.. Затоптать ее в землю вместе с душою людской! А саму землю потом назвать своею…
Нет, нельзя допустить этого! Нельзя позволить убить песню и живое слово, ибо и в слове и в песне – душа народа, его прошлое, настоящее и будущее! А что такое тело без души? Живой труп! Бессловесное животное! Навоз, которым удобряют чужую ниву! Или, в худшем случае, – плоть, в которую подлые люди вдохнут отравленную душу изменника-янычара!
У Арсена сердце оборвалось. Нет! Нельзя допустить этого! Нельзя позволить ордам султана катиться от Карпат до Дона и истреблять все живое на своем пути! Нужно здесь, под этой каменной Чигиринской горой, остановить их, отбросить прочь за море!
Он посмотрел на суровые лица воинов. Давно не бритые, исхудавшие, прокопченные дымом, они казались высеченными из камня, вытесанными из мореного дуба. Такие не отступят. Не сдадутся.
На душе у Арсена стало легко. Нет, не затопить турецкому нашествию зеленых берегов Днепра! Не пить татарскому коню его воды!
Стихла, замерла песня. Кобзарь сидел, прислонив седую голову к грифу кобзы, а стрельцы, драгуны и казаки молчаливо стояли вокруг. В их сердцах все еще звенели извечные задушевные звуки…
Арсен, Рожков и Грива осторожно вышли из круга и, крадучись задворками, по руинам и пожарищам, приблизились к двору коменданта. Свернули на соседнее гумно и вскоре оказались между чудом уцелевшей хатой и разрушенной взрывом бомбы ригой.
– Сюда, – шепнул Рожков, показывая на крутой вход в погреб.
Двери распахнуты настежь. Снизу повеяло застоявшимся воздухом, запахло трухлявым деревом, сырой землей.
Все трое молча спустились вниз и прикрыли за собой двери. Рожков высек огонь – зажег свечку.
На земляном полу, в углу, лежала большая груда глины. В одной из стен зияло черное отверстие. Возле него – вымазанные в глине топор и лопата.
– Большую часть подкопа мы уже прорыли, – сказал Рожков. – Еще локтей пять или шесть.
– Успеем за ночь?
– Успеем, если работать напеременку.
– Тогда не будем терять времени, – заторопился Арсен и, схватив лопату и топор, нырнул в узкую дыру.
С первых же ударов он понял, как тяжело им придется. Глина сухая и твердая, как камень. В тесноте не размахнуться, не ударить как следует топором. А отбитую глину нужно насыпать в корзину и, пятясь назад, вытягивать из глубокой норы.
Но ничего не поделаешь. Где-то здесь, совсем уже рядом, изнемогает в темнице Роман, и его во что бы то ни стало сегодня же надо освободить.
Глухо тукает топор. Бухает лопата. Шуршит, осыпаясь, глина. Потрескивает сальная свеча, наполняя пещеру чадным смрадом.
Долго, томительно долго тянется время. Арсена сменяет Грива, а того – Рожков. Чем дальше, тем чаще приходится сменять друг друга. Пот заливает глаза. Нечем дышать. Землекопы напрягают все силы…
Сгорела одна свеча, потом – вторая.
Потные, усталые, грязные, они набрасываются на твердую желтую глину, как на смертельного врага. Нехотя, понемногу глиняная стена отступает, отступает… Когда совсем нечем стало дышать, открыли двери, и в погреб ворвался свежий поток прохладного воздуха, который охладил разгоряченные тела.
Но двери вскоре пришлось закрыть: начинало светать. И тогда, наконец, лопата ударилась о камень.
– Добрались! – сообщил товарищам Арсен. – Ломаю стену!
Он топором расковырял шов, вывернул несколько кирпичей. Они глухо упали на землю, и тотчас же сквозь пролом из тьмы соседнего погреба глянули Романовы глаза, освещенные мерцающим огоньком свечи.
Дончак протянул руки:
– Арсен! Брат!
Руки их сплелись в крепком пожатии.
6
Рожков, Грива, Роман и Арсен, оставив позади полуразрушенный город, по крутой дороге поднялись на Чигиринскую гору, к главным воротам замка. Не без основания они считали, что Трауэрнихт быстро обнаружит побег, но ему вряд ли придет в голову искать Романа и его товарищей на валах, среди защитников крепости. Несмотря на раннее время, здесь уже было шумно. Сердюки полковника Коровки и стрельцы полковника Гордона готовились к бою: одни торопливо завтракали, другие подносили к пушкам ядра, бомбы и порох, третьи строились, чтобы идти к своим местам на стенах. Никто не обращал внимания на усталых и грязных донельзя друзей, которые быстро пересекли просторный двор замка и остановились у длинной коновязи.
– Поначалу, братцы, умоемся, – сказал Рожков, набирая из корыта для водопоя коней полную пригоршню холодной ключевой воды. – А то мы похожи на чертей из преисподней.
Они вымылись, затем из деревянного ведра, прикованного к журавлю, который заглядывал в темный каменный колодец, вволю напились вкусной воды, вытрясли одежду и только после этого присели возле большого казана с горячим кулешом. Здесь их и увидел полковник Гордон.
– Кузьма, где тебя носит? Ты должен был ночью стоять на посту!
Рожков вскочил, виновато заморгал. Арсен, Воинов и Грива тоже подскочили, стали рядом с товарищем, готовые заступиться за него.
Гордон внимательно оглядел казаков, заметил и следы глины на одежде, и осунувшееся, заросшее русой щетиной лицо Романа, и всклокоченную копну пшеничных волос на его голове. По этой копне он и узнал дончака.
– Ба, ба, ба! Теперь я понимаю, Кузьма, где ты пропал! – засмеялся шотландец. – За друга – в огонь и в воду, как вы говорите? Ха-ха! Одобряю! Одобряю!
Рожков облегченно вздохнул: пронесло! У казаков тоже отлегло от сердца. Но Гордон сразу посуровел:
– Ну, вот что, молодцы, сегодня будет очень жаркий день. Кара-Мустафа поклялся бородой пророка, что к вечеру его бунчук взовьется на Чигиринской горе. Он собрал под городом сорок тысяч войска и почти все пушки. Штурм уже начался. А вы, я вижу, без оружия…
– За этим дело не станет, – мрачно сказал Грива. – На валах и нашего и турецкого оружия достаточно. Скажите только, где нам быть.
– Рожков пойдет со мной. А вы не моего полка…
– Мы хотели бы вместе, – сказал Роман.
– И правда, гуртом даже батьку бить легче, – вставил мрачно Грива.
– Зачем же батьку, – усмехнулся полковник. – Турка бейте, молодцы! Турка!.. А если хотите вместе, тогда будете при мне. Но знайте: я там, где тяжелей всего. Вы пока вольные птицы – выбирайте!
– Что нам выбирать, – сказал Арсен. – Смерти не боимся! Бог не захочет – свинья не съест!
– Ха-ха-ха, прекрасно сказано! Прекрасно! Тогда – за мной, молодцы! После вчерашних потерь мне каждый отважный воин дорог. За мной!
Сухощавый высокий полковник, придерживая рукой тонкую шпагу, бившую его по ногам, быстро направился к южной башне замка. За ним поспешали Кузьма Рожков и его товарищи.
Вокруг все уже гудело, ухало, трещало. Над головами пролетали ядра и бомбы. К стенам бежали запоздавшие воины, по лестницам и земляным ступеням, укрепленным сосновыми плахами, взбирались наверх. Здесь же лежали первые за сегодняшний день убитые и раненые. Свежий утренний ветерок отдавал дымом и кровью.
Полковник Гордон быстро взбежал на стену и осмотрел турецкие позиции. По серой, испещренной окопами земле к городу приближались густые ряды янычар. Тысячеголосое «алла» неслось над полем.
Рядом с полковником смотрели на орды врага Рожков и его друзья-запорожцы.
7
Ромодановский стоял со свитой на песчаном холме на левом берегу Тясмина, напротив Чигирина. Поминутно к нему подъезжали гонцы, сообщая о ходе битвы.
У боярина был очень утомленный вид. Бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Обычно аккуратно расчесанные, приглаженные борода и усы сегодня были взъерошены, как у больного лихорадкой. Никто из свиты не знал истинной причины такого состояния главнокомандующего.
Однако приказания его были, как и всегда, четкими, обдуманными, а голос – твердым, решительным. Припухшие от бессонницы глаза смотрели внимательно, видели далеко – от максимовских лугов до субботовских круч, – охватывали все поле сражения.
Вражеское наступление вдоль Тясмина началось одновременно со штурмом Чигирина. С восходом солнца загрохотали турецкие и татарские тулумбасы, призывно заиграли зурны, затрубили рожки. От тысяч конских копыт и человеческих ног застонала земля. Разноцветные отряды акынджиев, янычар, спахиев тучами переправлялись через Тясмин и с ходу бросались на стрелецкие шанцы и редуты. На левом фланге крымская орда в конном строю атаковала казачьи полки.
Все огромнейшее войско османов перешло в решительное наступление. На тясминских лугах, на песчаных холмах левого берега, в чигиринской дубраве и на опушках Черного леса с самого утра завязались тяжелые бои.
Особенно сильный натиск турки оказывали на Чигирин и прилегающие к нему окраины. Ромодановский понимал, что прежде всего противник намерен отбросить его войска с Черкасской дороги и тем самым отрезать Чигирин, окружить его со всех сторон. Тогда участь города была бы окончательно решена: пришлось бы сдаваться на милость победителя. В руки врага попало бы много пороха, бомб, ядер, продовольствия. Поэтому воевода с самого утра кинул сюда Белгородский стрелецкий полк – свою опору и гордость.
Озабоченный и удрученный, Ромодановский сначала не заметил гонца и, лишь когда перед ним возникли три татарских мурзы, пристально посмотрел на казака: