Владимир Малик – Тайный посол. Том 1 (страница 74)
Стеша вздохнула. Пела о любви, а думала об Арсене. Бедный братик, что с тобою? Где ты? Сколько времени прошло с тех пор, как от тебя была последняя весточка… Ой!
Позади зашелестели кусты. Стеша вздрогнула. В тот же миг кто-то обхватил ее руками, а жесткая ладонь, от которой разило конским потом, крепко зажала рот. Стеша заметалась, как перепелка в силке, пытаясь вырваться. Смертельный ужас охватил сердце. Татары? Она хотела крикнуть, но не могла: плотный тряпичный кляп забил ей рот; на голову наброшен темный колпак с прорезью, чтобы не задохнулась, а руки и ноги связаны крепкими веревками.
Двое – это она почувствовала – подняли ее и понесли. По шуршанию ракитника поняла: несут к лесу. До него рукой подать. Густой, пушистый от весенней зелени, он широко раскинулся вдоль гор и на самих горах, высоко поднимавшихся на правом берегу Сулы.
«Матушка-голубушка, спасите меня! Дедуся, лебедик белый, поднимайте хуторян – догоняйте татей и посеките их саблями, треклятых! Вызвольте меня от каторги агарянской, неволи басурманской! – заклинала она мысленно, поняв, какая страшная беда постигла ее. – Не дайте же мне погибнуть, людоньки-и!»
Она металась, извивалась, пытаясь освободиться, но ничего сделать не могла. Несли ее долго. Слышалось тяжелое дыхание уставших людей, глухой говор их голосов.
Наконец ее положили на землю и вскоре кинули на коня и привязали к седлу. Кто-то крикнул: «Вйо!» – и под копытами многих коней загудела земля.
Куда ее везут?
Сначала ехали лесом, – Стеша определила это по хлестанию веток, а через некоторое время выскочили в степь: здесь припекало солнце. Неведомые ей всадники загомонили громче, пришпорили коней – и тайный хищный отряд людоловов быстро помчался в неведомую даль.
2
Только в полдень, когда Стеша не появилась к обеду, мать и дед Оноприй подняли крик. На шум сбежались люди. Весь хутор поднялся на ноги. Заплаканная мать, в который уже раз, объясняла, как она разбудила дочь и послала пасти гусей на луг и что с того времени Стеша как в воду канула.
– А может, она, знаешь-понимаешь, тово… и впрямь утопла? – рассуждал маленький заикающийся человечек, которого на хуторе звали не иначе, как Знаешь-Понимаешь, за его бессмысленную поговорку, или Иваником за малый рост. – Надо в Суле искать.
– Ой Боже мой, деточка моя!.. Голубка сизая!.. – убивалась в неутешном горе мать. – И зачем же я послала тебя с гусями к речке! Зачем же ты, серденько, в холодную воду полезла!..
Толпа быстро покатила к Суле. Самые расторопные пригнали челны, начали шнырять на них по спокойной глади реки, вглядываясь в прозрачную, как стекло, воду. Другие искали на берегу одежду.
Не нашли ни тела, ни платья…
– Знаешь-понимаешь, может, она тово… на глубину заплыла, – продолжал развивать свою мысль Иваник. – А там тово… и утопла…
– Одетая, что ли? – спросил дед Оноприй. – Мелешь невесть что!
– Так куда ж она подевалась… тово… знаешь-понимаешь?
Дед Оноприй пожал плечами и, понурив голову, побрел к дому. За ним потянулись остальные. Остался на берегу один Иваник.
Мать голосила. Женщины успокаивали ее. Говорили, что Стеха росла непокорной, даже норовистой дивчиной, – так, может, вздумалось ей в лес пойти, да там и задержалась. А то в соседнее село махнула. «Баклуши бить», – добавляли потихоньку кто поязыкастее.
– А когда б Звенигориха не панькалась так со своей доченькой-касаточкой, а хоть разок взяла бы за косы да всыпала березовой каши, то не пришлось бы голосить сейчас! А то избаловала дочку, словно она панночка какая, во всем ей потакала, а теперь – плачьте очи, хоть слезой изойдите! – злословила на улице полнотелая краснощекая молодуха.
Другая из толпы возразила ей:
– Ну что зря говорить, Зинаида! Стеха совсем не балованная дивчина. Красивая, работящая, скромная. И Звенигориха никогда не потакала ей. Может, и вправду утонула…
Весь этот разноголосый шум – плач, вздохи, пересуды, звучавший во дворе и рядом на улице, внезапно стих. Люди с надеждой и страхом всматривались в отряд странно одетых всадников, которые выскочили из леса и направились прямо к хутору.
– Ой, мамочка! Турки! – крикнула какая-то женщина.
– Откуда им тут взяться?
– Правда, турки! Погляди!..
Толпа заволновалась. Люди забыли о Стеше, о ее убитых горем матери и деде. Женщины и дети отошли во двор, мужчины, которые никогда не расставались с саблями, выступили вперед.
Отряд тем временем приближался. От него отделился всадник и погнал коня вскачь. Из-под копыт серого жеребца вздымалась пыль. И только перед самой толпой всадник осадил коня, который, присев на задние ноги и брызгая пеной из разорванного удилами рта, остановился.
– Люди, что здесь случилось? – с тревогой спросил он, снимая с головы шапку-янычарку.
– Арсен! Арсен Звенигора! Живой!.. – зашумели вокруг.
– Да, это я… Но, ради всего святого, скажите – у нас дома несчастье? Почему здесь столько людей? Весь хутор…
Пожилой селянин, почесывая затылок, выступил вперед:
– Да, видишь ли, казак, сами не знаем, несчастье или нет… Твоя сестра Стеха пропала… Погнала утром гусей на луг – и вот нет! Иль ушла куда, иль утонула, может… Никто ничего толком не знает… Мать плачет, убивается… Да вот и она!
Кто-то уже успел сообщить матери, что сын приехал. Женщина схватилась за сердце и побежала на улицу. За нею рысцой семенил дед Оноприй. Люди тоже повалили со двора.
– Арсен! – вскрикнула мать, и в крике том слились и радость и горе. – Стеши-то нету!..
Арсен прижал мать к груди. Начал утешать:
– Успокойтесь, мама! Я уже знаю… Что-нибудь сделаем! Найдется Стеша… Не иголка же… Не плачьте, родная!.. А вот и дедушка! – Казак поцеловался с дедом. – Побелели еще больше…
– Да как тут не побелеешь, по вас убиваясь!
– Не тужите, найдется Стеха! – успокаивал Арсен родных, хотя у самого сердце оборвалось. – А сейчас принимайте гостей… Моих друзей… Из самой Турции добирались…
Подъехали всадники: Златка, Спыхальский, Роман, Грива, Яцько. Между двух коней, на плотной попоне, под присмотром Якуба лежал Младен.
Арсен кратко объяснил друзьям, какое горе пришло в его дом. Печаль покрыла их лица.
– Перун ясный! – пробасил Спыхальский. – И тут лихо! Когда только люди избавятся от него?
Прибывшие завели коней во двор. Дед Оноприй вынес им сена. Младена внесли в хату, положили на кровать.
Хуторяне начали расходиться. Только дети и самые любопытные разглядывали смуглого серебристоголового турка и усатого горделивого великана, судя по произношению – поляка.
Вдруг во двор вбежал взволнованный Иваник.
– Нашел! – воскликнул он. Увидев Звенигору и незнакомых людей, смутился и уже тише добавил: – Знаешь-понимаешь, тово… след нашел!
– Где?
Все кинулись к нему. Обступили. Арсен схватил его за плечо:
– Говори! Где Стеха? Куда ведут следы?
– Э-э, знаешь-понимаешь, тово… и не знаю… Я только в-вот ленту девичью н-нашел… В-вот!..
Он разжал маленький кулачок. На ладони рдела шелковая ленточка от косы.
– Это Стешина! – воскликнула мать.
Арсен не раздумывал:
– Веди скорее! Покажи место, где ленту нашел, дядько Иван!
Все поспешили на луг.
– Вот тут! – показал Иваник на истоптанную траву под кустом ракитника.
Арсен внимательно осмотрел следы. Они четко были видны на влажном иле. Вот след небольшой босой ноги. Это, конечно, Стешин… Здесь она стояла долго. Должно быть, косы расчесывала. Не зря же именно здесь и найдена лента. А вот и несколько белокурых волосков на ветке ракитника. Постой-постой, а это что? Рядом – следы от сапог…
– Роман, посмотри! – позвал друга Арсен.
Роман вышел из толпы и нагнулся, приглядываясь.
– Тут было, кроме девушки, двое мужчин, – произнес он уверенно. Как и запорожцы, дончаки умели находить по следу дичь, а если требовалось, то и врага. – Видишь, следы разные: один – от сапог, узкий, длинный, со стоптанными каблуками, а другой – короче, на нем ясно видны отпечатки подковок…