Владимир Малик – Тайный посол. Том 1 (страница 53)
– Да, да – это он! Это он! Сам Юрий Хмельницкий!
Повеселевший Многогрешный, радостно блеснув глазами, обвел взглядом заколыхавшуюся толпу, которая приглушенно загомонила, удивленная появлением гетмана, и заговорил более уверенно:
– Братья, прочь сомнения! Вы избавитесь от кандалов, от каторги! Станете свободными людьми и получите оружие, как и я! Нечего долго раздумывать, такого счастливого случая больше не будет… Я тоже был невольником, а теперь, как видите, вольный казак! Вы немедленно получите одежду, оружие, а через месяц-другой будете на родине!.. Ну, кто желает – выходите вперед! С вас тут же собьют кандалы! Смелее, братья!
Многогрешный выжидательно поглядывал желтоватыми глазками на строй. Невольники тоже молчали. Но вот с левого крыла вышел вперед худой измученный невольник. Звеня тяжелыми кандалами, подошел к крыльцу, повернулся лицом к строю, поклонился, сказал глухо, давясь словами:
– Простите меня, братцы, и не кляните! – и опустил чубатую седую голову.
– Заклечаный, что ты делаешь? – крикнул кто-то.
– Сил нет больше терпеть, братцы, – ответил Заклечаный, не поднимая головы. Потом повернулся к крыльцу, поклонился: – Я согласен служить тебе, пан гетман!
Тот взмахнул рукой. Из-за крыльца вышли кузнецы с переносной наковальней, молотом и зубилом. Здесь же сбили с ног и рук Заклечаного кандалы.
Весело улыбаясь, Многогрешный выкрикнул:
– Начало положено! Кто еще? Живее, друзья!
Вышел еще один – низенький бледный парень, почти подросток. Молча поклонился, протянул кузнецу закованные руки. С них на землю упали густые капли крови. Юноша шатался от измождения. Сквозь грязные дырявые лохмотья просвечивало худое серое тело, выпирали острые ключицы.
Арсена трясло как в лихорадке. Да что ж это творится? Этак один за другим выйдут все? Кому они верят – Многогрешному? Турецким пашам? Султану? Своим злейшим врагам! Или этому ничтожеству – предателю Юрасю?
Он оттолкнул Романа и Гриву, стоявших впереди, вышел из ряда. Удивленный и возмущенный Воинов схватил его за рукав:
– Ты, часом, не спятил, Арсен?
Но тот вырвался и быстро пошел к крыльцу.
Многогрешный, не узнав казака, обрадовался. Его морщинистое лицо расплылось в улыбке, даже порозовело.
– Вот видите! – крикнул он. – Есть среди вас немало разумных людей!
– Есть, потурнак проклятый! – громко сказал, подходя, Арсен. – Не все здесь изменники, как ты со своим гетманом и его прихвостнями! – Он указал пальцем на тех, кто стоял на крыльце, а потом повернулся к невольникам: – Братья! Казаки! Я знаю этого иуду Многогрешного! Был вместе с ним в неволе на берегах Кызыл-Ирмака. Кому вы верите? Предателю, погубившему многих наших людей? Отступнику, который забыл веру и народ свой?.. Спросите его, как он здесь очутился? Продал нас, собака, чтобы спасти свою шкуру!.. Родина проклянет того, кто вместе с янычарами поднимет на нее руку!
– Арсен, берегись! – раздался чей-то зычный знакомый голос.
Арсен живо обернулся. Желтые глаза Многогрешного источали бешенство. Нижняя челюсть тряслась как в лихорадке.
– Проп-пад-ди, соб-бака! – прохрипел он, выхватывая саблю.
Арсен скорее инстинктивно, чем намеренно, поднял над головой, защищаясь от удара, скованные руки.
Сабля со скрежетом скользнула по цепи и переломилась надвое. Многогрешный с удивлением и злобой глянул на оставшийся в руке обломок. Какой-то казачок, стоявший сзади, выхватил и подал ему свою саблю. Но в это время ряды невольников дрогнули. Многие сотни людей с криком ринулись вперед, к крыльцу. Зловещие выкрики, топот ног, звон кандалов – все слилось в один грозный рев…
Чьи-то сильные руки схватили Арсена, потащили в середину толпы. А над самым ухом прогудело:
– Арсен! Брат! Встретил-таки тебя, холера ясная! Ховайся скорей среди людей!
Удивленный Звенигора почувствовал на своей щеке жесткие усы пана Спыхальского, который изо всех сил тянул его в самую гущу толпы.
А разъяренные невольники рвались к предателям, потрясая заржавленными кандалами. Со всех сторон тянулись страшные скрюченные руки, стремясь вцепиться в горло по-турнакам.
Испуганный Юрий Хмельницкий и его свита подались назад.
– Стража!.. – заверещал Многогрешный, прячась за спину здорового горбоносого турка.
Янычары загородили собою двери, выставили острые харбы[113].
– Дур! Вургун! Стой! Назад, поганые свиньи!
Стража оттеснила невольников. Янычары били людей копьями, плоской стороной сабель, сгоняя на середину двора.
Звенигора и Спыхальский, держась за руки, чтобы не потерять друг друга в этом ожесточенном круговороте, медленно продвигались туда, где над головами высилась пшеничная копна волос Романа Воинова.
– На каторги всех! – закричал позади какой-то ага. – Приковать к веслам!
Ворота распахнулись. Поднимая пыль сотнями ног, вереница невольников поползла назад к морю.
2
Когда наконец Спыхальский, страстный любитель разных историй и новостей, удовлетворил свое любопытство, выслушав подробный рассказ Арсена обо всем, что с ним случилось после того, когда они расстались в камышах, у Бургаса, запорожец, в свою очередь, спросил:
– Ну, а ты, пан Мартын, как оказался здесь?
– Среди казаков?.. Я надеялся, что встречу кого-нибудь из знакомых, проше пана… И я не ошибся, как видишь…
– Да нет, как в руки к туркам попал?
Спыхальский захлопал глазами и смутился:
– О, то длуга история…
– А если коротко?
– Проше пана… Меня схватила прибрежная турецкая стража, сто чертей ей в печенку! Сразу после вашего ухода. Только я постелил в лодке хорошенькую постель из сухого камыша и травы, прилег и…
– И задремал? – улыбнулся Арсен, зная о слабости товарища. – Ах, пан Мартын, пан Мартын!
Спыхальский смутился еще больше:
– Да, проше пана, задремал… Просыпаюсь вдруг от неучтивого пинка в бок. Смотрю – стоят надо мной два турка, хлопают черными глазами да еще и хохочут, треклятые! Ну, я вскочил и, не долго думая, двинул едного в морду, а другого в брюхо! Сразу прекратили смех, проше пана! Как онемели разом! «Что тут делать? – подумал я сразу. – Беги, пан Мартын, до лясу!» Выскочил я из лодки на берег – да в камыши! Но там налетели на меня еще двое, повалили на землю и начали стегать нагайками, как быдло какое-то, пся крев! А потом накинулись все четверо, связали – и, проше пана, в холодную. Ну, а оттуда сюда. Вот так.
– Печальные истории произошли с нами… – задумчиво произнес Арсен. – Очень печальные. Как рвались на волю, скольких опасностей избежали, какие бедствия вынесли – и на тебе: снова в неволе! Да еще в какой – на каторгах… Одно утешение, други, мы снова вместе.
Рано утром, с первыми лучами солнца, тяжелая, но быстроходная галера «Черный дракон», имевшая по три ряда весел на каждом борту, мягко отчалила от каменного причала стамбульского военного порта.
Глухо, с расстановкой загудел на нижней палубе барабан – бум-бум, бум-бум! В такт этим ударам одновременно поднимались и опускались по обе стороны судна крепкие длинные весла. Плескалась за бортом голубая вода, искрилась мириадами серебристых брызг. Утренняя прохлада вместе с благоуханием зеленых садов, густо укрывавших берега Босфора, и запахами огромного города врывалась в тесные, затхлые помещения пайзенов – невольников-гребцов.
Арсену удалось сесть на одной скамье с Романом и Спыхальским в носовой части судна.
Вчера, попав на «Черный дракон», они с другими невольниками загружали трюм бочками с порохом, пушками, самопалами, копьями, ятаганами, пшеном, вяленой и соленой рыбой. Поздно ночью, когда работу закончили, их посадили за весла. Обычно на галерах каждую тройку гребцов приковывали к брусу, на котором крепились железные уключины. Но здесь – то ли из-за недостатка времени, то ли по каким-то другим причинам – их просто связали одной длинной цепью, наглухо прикрепленной на корме к толстой дубовой стене, а в носовой части замыкавшейся тяжелым винтовым замком. Цепь, протянутая между закованными ногами невольников, извивалась подобно черной толстой змее и не давала шагнуть от скамьи более двух шагов.
По узкому проходу, вдоль скамей, прохаживался надсмотрщик с плетью в руке. А в темном закутке под лестницей, возле кадки с водой, дремал старый, не годный для тяжелой работы пайзен. Его обязанностью было подавать гребцам воду и пищу.
Скрипели от большого напряжения в разбитых гнездах уключины, ритмично всплескивали за бортом блестящие весла. Тихо гомонили, перекидываясь словами, невольники.
Арсен молча присматривался к новой, непривычной обстановке. Говорить не хотелось. Товарищи тоже молчали. Крепко стиснув зубы, изо всех сил тянули все трое тяжеленное весло. Потом опускали толстую рукоять вниз и быстро выпрямляли руки вперед, наклоняя туловища до передней скамьи. А затем выпрямлялись и снова тянули весло на себя. Вперед – назад, вперед – назад!..
Непрерывно гудит, отбивая такт, барабан, позванивают кандалы, тяжело дышат потные люди.
Корабль быстро мчится мимо крутых берегов Босфора, чужих и неприветливых, все дальше и дальше на север, на широкие просторы Черного моря. Попутный южный ветер и сила многих десятков мускулистых рук упорно толкают его все вперед и вперед.
Но еще быстрее, обгоняя корабль, несется свободная, без оков мысль. Она как ветер! На нее не набросишь ярмо, ее не закуешь в кандалы!..